Валерий Шарапов – Книга мертвых (страница 9)

Кличку Живоглот этот бандеровец получил в народе за свирепую жестокость, переходящую все границы. Бывало, со своими гарными хлопцами перепиливал живьем пленных красноармейцев двуручной пилой — забава эта среди украинских националистов пошла еще с Волынской резни.

Ему такая кличка понравилась, и теперь его без опаски именовало ею и близкое окружение, и хозяева, и даже донесения наверх он так подписывал.

— Живоглот, — за жбаном самогона обычно мечтательно произносил он. — Так меня называют. Уважают. И боятся. Страх — это главное. На страхе мы держимся!

Пригласил он нас полюбоваться на казнь. На его личное «Лобное место». Пообещал, что будет интересно и поучительно.

«Лобное место» располагалось в центре многолюдного села, рядом с католической кирхой и кирпичным зданием сельсовета. Живоглот ощущал себя здесь полноправным хозяином.

Созвали сельский сход — бандиты не церемонились и гнали на него прикладами всех, кто мог ходить, даже женщин и детей, приговаривая:

— Быстрей! На праздник идете! Врагов Свободной Украины казнить будем! Радуйтесь, крестьяне!

Часть селян, из пособников и сочувствующих бандеровцам, и правда радовались. Остальные, испуганные и затравленные, старались отводить глаза от колоды для рубки мяса, которая стояла в самом центре площади. Живоглоту страшно хотелось произвести должное впечатление на местных жителей, уже давно привыкших к банальным расстрелам и повешеньям.

Вывели первую жертву — грузного, здоровенного человека в некогда приличном костюме, превратившемся сейчас в грязные лохмотья. Приговоренный даже не дергался. Понимал, что обречен.

— Суд. Все по закону. Все по правде! Нет клятым ворогам на нашей земле! Смерть коммунистам, жидам и полякам! — зычно прокричал помощник Живоглота — тонкий и громкий голос звенел, как циркулярная пила, от такого невольно поежишься и передернешь плечами.

Приговоренного «клятого ворога» поставили на колени. Теперь рука его лежала на колоде, и ее прижимал дюжий бандит. Второй бандит стоял за спиной бедняги.

Живоглот подошел к своей жертве. Лицо расплылось в счастливой детской улыбке. Он занес топор для разделки мяса — массивный, тяжелый, с ржавыми пятнами крови. Сейчас лезвие вопьется в руку, отсекая ее. Четвертование — руки, ноги, голова. Такие забавы из Средних веков, наравне с разрыванием конями на части, нередко практиковались бандеровцами. Так сказать, возвращение к истокам.

Тут я и срезал Живоглота короткой очередью своего надежного немецкого автомата МП-38.

Мои бойцы тут же вплели пенье своих громогласных инструментов в зазвучавшую над площадью кантату смерти. Уж чему-чему, а учить воевать моих бойцов не нужно было. Они заранее выбрали позиции, распределили цели и ждали только отмашки.

— Всем оставаться на местах! МГБ! Соблюдайте спокойствие! — Когда бандиты закончились, я дал еще одну очередь в воздух — для острастки.

Селяне застыли как вкопанные. Только один решил под шумок исчезнуть, но его догнали и сбили с ног. Впоследствии выяснилось, что он был ярым пособником бандеровцев, а при допросе с готовностью сдал весь куст.

Я подошел к пленнику, так и стоявшему на коленях у колоды. Протянул руку, помогая подняться. Тот смотрел на меня очумелым взглядом.

— Спасли меня! — прохрипел он. — Передо мной долг жизни!

Прирожденный интеллигент — сразу же определил я. Таких за версту видать. Притом с завиральными идеями в голове. Похоже, это и был представитель общества «Знание», попавший как кур в ощип.

Я не ошибся. Это был профессор Листратов. Прислали его из самой Москвы на укрепление Львовского университета, заманив профессорским званием. А на месте его сразу записали внештатным лектором общества «Знание» — читать крестьянам лекции о русской литературе и пользе образования. Почему его? Да все просто — кинули заезжего, москвича, в жерло вулкана. Местные отлично знали, что, почем и где, и просто боялись разъезжать по области. А в москвиче была какая-то благодушная бесшабашность, он послушно лез в самые опасные места со словами: «Народ надо просвещать. Народ этого достоин».

Чуть позже, уже в спокойной обстановке, под чаек и бублики, мы с ним разговорились по душам.

— Знаешь, Иван Пантелеевич. Я, когда стоял на коленях под топором, нутром почуял — передо мной настоящий, непримиримый, прямо мистический злобный враг. И понял — чтобы мы были, их быть не должно.

Как и у всех интеллигентов, особенно из сферы высоких искусств, у Листратова голова раньше была забита всякой высокопарной мутью — слезинка ребенка, высокий гуманизм к врагам, всепрощение, милость к падшим. Все это хорошо ровно до того момента, пока не увидишь бандеровца с топором, окрашенным человеческой кровью. В такие моменты или ломаешься. Или понимаешь разом все и принимаешь мир, каким он есть, в рамках «черное-белое», «свои-чужие».

— Любая помощь. Любая! — горячо воскликнул Листратов еще тогда, на площади, протягивая мне руку.

И действительно помог в паре операций. Официально я его как помощника не оформлял — он сам был категорически против. Но я знал, что могу рассчитывать на него в любой момент и в любой ситуации.

С годами приличный оперативник обрастает связями, как еж иголками. Кому-то из людей ты должен. Кто-то должен тебе. А кто-то длинными бессонными ночами мечтает увидеть тебя подыхающим в корчах.

Вот и профессор — он был из тех, кто обязан мне. И кто нес эту ношу с гордостью…

Я прижал свою машину к обочине, выбрав место рядом с черным просторным ЗИСом на тихой Поварской улице, полной посольств, храмов музыки и науки. Через дорогу раскинулось историческое здание Института мировой литературы имени Горького — просторное, желтое, с колоннами, арочными нишами, горельефами с орлами, бывшая усадьба князя Гагарина.

На входе я продемонстрировал пожилому вахтеру милицейское удостоверение — документ прикрытия, который использовал при необходимости, чтобы не светить, кто я есть.

— К кому? — въедливо поинтересовался вахтер.

— К духу Пушкина, — хмыкнул я. — Кто ж такие вопросы милиции задает?

— Ходят тут с документами. А пойми, милиция они или не милиция, — забурчал дед. — Да проходи уж, толкучку не создавай!

Я поднялся на второй этаж по широкой мраморной лестнице — остаток былой роскоши. Нырнул в самый неприметный коридор и дошел до его конца. Здесь было абсолютно пусто, и даже в кабинетах не ощущалось биения жизни. Ну а как иначе — тут обитель алчущих высокого искусства. Служение ему не терпит суеты, зато нуждается в тишине.

Вот и искомое помещение. На двери табличка «Доктор филологических наук, профессор С. А. Листратов, заведующий сектором советской литературы».

Я постучался, толкнул дверь и зашел в так хорошо знакомый мне кабинет…

Глава 14

Семен Листратов был поэтом. Гениальным поэтом. Во всяком случае до двадцати пяти лет считал себя именно таковым. На двадцать шестой понял, что как поэт он ноль без палочки и даже запятой, отныне наполеоновские амбиции чужды его холодному разуму, а потому пришла пора податься в литературоведы. Не можешь гениально написать — разбери гениально то, что хотел сказать писатель, даже если тот сам по тупому недомыслию об этом не догадывается. Литературоведу всегда виднее.

По молодости он тесно пообщался с Маяковским, Есениным, Хлебниковым, всякими субъектами помельче и покрикливее. С футуристами, имажинистами, пролеткультовцами, лефовцами, «Кузней», РАППовцами, всякими осколками Серебряного века. С кем только ни связывался, демонстрируя голосисто свое Вселенское «я». Докричался. Посидел в ОГПУ по очередному делу поэтов-антисоветчиков. Покаялся перед партией и органами. Вышел на свободу. И начал упорно выстраивать академическую карьеру.

Лучше него специалистов по русской поэзии Серебряного века и советской двадцатых годов в мире не было. Да и вообще о советской литературе он знал все, обладал феноменальной памятью, мог без запинки часами цитировать оды известных, малоизвестных и вообще неизвестных поэтов. Так что лучше источника информации мне не найти.

Листратов встал мне навстречу, и хаотично заваленный рукописями тесный кабинет с высоким потолком стал еще теснее — хозяин заполнил его почти полностью, оставив лишь узкую лазейку для гостя.

— Мой спаситель, — с дежурной прибауткой он пожал мне руку, похлопал по плечам, будто проверяя на прочность. Ладонь у него была широкая и увесистая, почти как у меня.

По телосложению и внешнему виду передо мной был седоватый биндюжник, а литературоведом его мог бы признать очень уж изощренный ум. Да еще нравом был свиреп, хотя и отходчив. В связи с этим время от времени участвовал в баталиях в Центральном доме литераторов, где служители муз, заправившись горячительными напитками, по привычке принимались выяснять, кто по-настоящему гениален, а кому поздравления в стенгазету не доверишь. И постоянно это заканчивалось тасканием за галстуки и волосы, а то и банальным мордобоем. И тут Листратов демонстрировал свою удаль, грудью вставая за товарищей по цеху. За что не раз одаривал своим присутствием местное отделение милиции, где громовым голосом выдавал на гора дежурной смене стихи Блока, Маяковского, а также почти что запрещенную, но из оборота не изъятую Цветаеву. Пару раз мне пришлось его оттуда вызволять. Зрелище было эпическое — вся смена слушала его с оторопью и изумлением.