Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 70)
Глава 22
Иван Васильевич становится Грозным
О взятии Полоцка царь известил шведов, датчан. Прикинул, что такая победа должна подействовать и на Девлет Гирея, направил в Крым посла Афанасия Нагого. Он должен был сообщить о выдающейся победе и передать, что царя ссорили с ханом только Адашев, Висковатый и Шереметев, что они уже наказаны, теперь ничто не препятствует дружбе, и Иван Васильевич готов присылать «поминки». Конечно, указание на «виновных» было всего лишь дипломатическим ходом. Висковатый и Шереметев никаких наказаний не понесли, оставались на высоких постах. Просто хану давали возможность переменить политику, не теряя собственного достоинства. Он оценил. Разумеется, не осуждение «ссоривших» — а насколько сильна Россия. Согласился мириться.
В любом случае в его миролюбие государь не слишком верил. В мае 1663 г. он лично отправился инспектировать крепости на южных рубежах — Белев, Одоев. А во время этого объезда смоленский воевода Морозов доложил ему, что прибыли делегаты от Сигизмунда. Но не полномочное посольство для заключения мира, а только для предварительных переговоров. Причем литовцы опять вознамерились сыграть на разногласиях между царем и боярами. Ехали не один, а два посланника! Один от короля к Ивану Васильевичу, а второй от архиепископа Виленского и радных панов — к митрополиту и Боярской думе! Но Иван Васильевич, узнав об этом, тут же придумал, как нейтрализовать интригу.
Его отец построил одну из своих резиденций довольно далеко от столицы, в Александровской Слободе. Государь тоже любил бывать в ней. Из южных крепостей он поехал туда, а своим приставам в Смоленск послал инструкцию — посланника Быковского, направлявшегося к нему, в Москву не завозить, а от Можайска повернуть на Александровскую Слободу. Но и бояр Иван Васильевич вызвал туда же. А ко второму посланнику навстречу выслал гонца, который объявил: бояр в столице нет, они с царем «на потехе», и его тоже повезли в Александровскую Слободу. При этом приставам было велено бдительно присматривать за литовцами, чтобы к ним не приходили посторонние и никто бы не вел с ними разговоров [463].
Таким образом, их сепаратные переговоры с боярами были сорваны. Тайные встречи в Александровской Слободе, в отличие от Москвы, устроить было проблематично. Двум посланникам пришлось вести одни переговоры — с царем и Боярской думой. На них литовцы заверили, что полномочная делегация приедет позже, просили для этого продлить срок перемирия. Макария светские дела не касались, он уже неоднократно указывал на это панам. Нет, они все равно силились соединить митрополита с оппозиционными боярами. Сейчас им дали понять то же самое — Макарий в Александровскую Слободу вообще не приезжал. На прощальной аудиенции 18 июня вместо него «поклон» епископу Виленскому передал глава Боярской думы Бельский [464].
Царь имел возможность потешиться, что обставил неприятелей и их доброхотов среди бояр. Но очень недолго. Всего через несколько дней после отъезда литовцев вдруг открылось, что против Ивана Васильевича уже зреет заговор! И готовили его Старицкие! Не помогало ничего! Ни прощение и демонстративное доверие царя после мятежа в 1553 г. Ни попытки семейного сближения. Не помогли незаслуженные почести князю Владимиру за недавний поход, дружеские жесты к его матери! К ней персонально Иван Васильевич послал своего приближенного, Басманова, известить о взятии Полоцка. Специально заехал к ней в Старицу вместе с ее сыном, погостить…
Нет, все это лишь подогрело застарелую злобу и зависть Ефросиньи. Безвольным сыном она до сих пор руководила, Владимир всецело повиновался ей. А мать только и жила надеждами возвысить его, сама себя ослепляла его правами на престол. В 1560–1561 гг. она подарила Троице-Сергиеву монастырю покрывало с надписью, что «сей воздух» изготовлен «повелением благоверного государя князя Владимира Андреевича, внука Великого князя Ивана Васильевича, правнука Великого князя Василия Васильевича Темного» [465]. Даже на монастырском вкладе не только выпячивала его происхождение, но и сам Владимир был произведен в «государи», да еще и «благоверные»!
А в 1563 г. дьяк Старицких Савлук Иванов узнал, что они готовят заговор против царя и его семьи, хотел сообщить в Москву. Евросинье и Владимиру каким-то образом стали известны его намерения. Опасного свидетеля заковали в кандалы и бросили в тюрьму. Прикончить не успели. Возможно, рассчитывали вытрясти от него, кто еще при их дворе сохраняет верность царю. Но у дьяка среди дворовых нашлись друзья, он сумел переслать письмо Ивану Васильевичу. Государь срочно послал гонцов в Старицу, отобрал Иванова к себе. «По его слову» начались «многие сыски», и они подтвердили — дьяк не обманул, стали раскрываться «многие неисправления и неправды» [466]. Историки приходят к выводу: речь шла о планах убийства царя и его детей [467]. Старицких взяли под стражу.
Попутно стали всплывать и некоторые старые преступления. В описи царского архива XVI в. имеется пометка, что 20 июля были послано царю во «княж Володимере деле Ондреевича» еще одно дело, «а в нем отъезд и пытка в княже Семенове деле Ростовского» [468]. То есть Семен Ростовский, пытавшийся в 1554 г. бежать в Литву, был связан со Старицкими. Получалось, что они через Ростовского еще 7 лет назад установили контакты с Сигизмундом! А Хлызнев-Колычев, бежавший к врагу в начале Полоцкого похода и предупредивший о нем, давно служил при дворе Старицких [469]. Преступления были серьезнейшие, но доктор исторических наук И.Я. Фроянов обратил внимание на весьма необычное обстоятельство. Для суда над родственниками царь созвал Освященный Собор! Только духовенство, не привлекая Боярскую думу! [470]
Это могло быть вызвано тремя причинами. Во-первых, государь понимал, что осудить и наказать преступников через Думу невозможно, они имели там слишком сильную поддержку. Во-вторых, Старицкие были родственниками. Давать Думе возможность разбирать отношения внутри царской семьи (и создавать такой юридический прецедент) Иван Васильевич не желал. А духовному суду подлежали преступления против Веры. Нарушения присяги (крестного целования), злоумышления против царя, Помазанника Божия, под эту категорию подходили. Другой вопрос, что духовный суд не обладал правом сурово покарать преступников. В таких случаях он передавал подсудимых светским властям. Но и государь не желал карать двоюродного брата и тетку. Он по-прежнему не хотел быть жестоким, тем более по отношению к родным. Он стремился всего лишь обезопасить свою власть и семью от дальнейших покушений.
В результате он обличил вину Старицких перед митрополитом и всем Освященным Собором, и был выработан довольно мягкий компромисс. Вдохновительницей и организаторшей всех заговоров была Ефросинья. Теперь она как бы по собственному желанию «била челом Государю Царю и Великому князю», чтобы позволил ей постричься в монахини и удалиться в Воскресенский монастырь на Белоозере. А Иван Васильевич «гнев свой им отдал». 5 августа княгиня приняла постриг с именем Евдокии, но монастырь не был для нее заточением. Ей определили щедрое содержание «ествою и питием и служебники и всякими обиходы по ее изволению» [466]. С ней вместе ушли в монастырь 12 ее ближних боярынь. При ней остались слуги, которых она отобрала, даже отряд ее собственных детей боярских. В окрестностях монастыря им дали поместья, 2000 четвертей пахотной земли «в одном поле» — а в двух еще столько же. Это было около 200 крестьянских хозяйств. По нормам «испомещения» того времени, детей боярских было около 20 [471, 472].
Но и царь для «береженья» княгини, обеспечения ее нужд (и присмотра за ней) назначил своих дворян Михаила Колычева, Андрея Щепотева и подьячего Андрея Шулепникова. Удельное княжество двоюродному брату Иван Васильевич возвратил, восстановил его во всех правах. Однако при этом всех его бояр, дьяков и детей боярских перевел на собственную службу, а вместо них выделил других — из своих людей [466]. У Старицкого сменилась удельная боярская дума и «двор», его вооруженная дружина. Его лишили той опоры, которую он намеревался использовать при попытке переворота 1553 г., вероятно, и в 1563 г. Хотя для бывших слуг Владимира Андреевича это ни в коем случае не стало опалой. Для кого-то обернулось даже повышением, некоторые лица из Старицкого двора позже занимали видное положение в опричнине — то есть, проявили свою верность царю.
Чуть позже, в ноябре, Иван Васильевич дополнил эти меры. Выменял из владений Старицкого городок Вышегород и волости в Можайском уезде, а взамен дал город Романов с уездом на Волге [473]. В материальном плане удельный князь ничуть не прогадал — Романов был богатым торговым городом, не чета Вышегороду и можайским деревенькам. Но и мотивы Ивана Васильевича понятны. Владимир получил владения во внутренних областях страны. А забрали у него места недалеко от границы с Литвой. Их стали контролировать государевы чиновники и воины.
Но положение царя стало осложняться еще и потерями близких ему людей. В 1563 г. умер друг России, ногайский князь Исмаил. Его место занял сын Тинехмат, не похожий на отца. Союзник лишь до тех пор, пока это будет выгодно. А 25 ноября скончался брат государя Юрий. Причина смерти сейчас известна по химическому анализу останков. Он был отравлен [474]. Юрий оставался глухонемым, фактически недееспособным. Кому он мог помешать? Его смерть оказывалась выгодной только Владимиру Старицкому и его сторонникам. Двоюродный брат на одну ступеньку приблизился к трону. Сейчас перед ним оставались лишь три препятствия — сам царь и его дети, девятилетний Иван и шестилетний Федор.