Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 72)
Хотя если от побасенок перейти к фактам, то Овчина-Оболенский был близким родственником Репнина и Кашина и двоюродным братом боярина Немого, одного из признанных вождей оппозиции [481]. Отсюда следует куда более вероятная его вина — соучастие в заговоре. Продолжающееся расследование выявило еще одного изменника. Но сами по себе эти три случая открывают перед нами поразительную картину! Царь получал доказательства измены, но не мог покарать знатных преступников! Уже понял, что Боярская дума их прикроет. А безнаказанность вызывала все более тяжкие последствия. Государь нашел единственный выход — отдал тайные приказы казнить виновных. Иначе не получалось! Впоследствии Иван Васильевич подтвердил в послании Курбскому: приказы исходили от него. Но за реальную, доказанную государственную измену: «В церквах же, яко ты лжешь, этого не было, а было, как сказал выше, что виновные приняли казнь по своим делам».
Но и оппозиция, конечно же, поняла, кто отдавал приказы. И для ответного демарша она сумела перетянуть на свою сторону митрополита! С выбором Афанасия царь ошибся. Он не стал помощником Ивана Васильевича, подобным Макарию. Он повернул на сближение с боярами. Возможно, ему вскружило голову высокое положение (которое ему обеспечил государь). Очевидно, постарались и церковники, связанные с боярами. Внушали опереться на Думу, критиковали войну с «христианской» Литвой как ошибочную и преступную. Стала складываться та самая схема, которую давно уже старалась спровоцировать в России литовская дипломатия. Царь — отдельно, а митрополит и Боярская дума — отдельно.
Макарий тоже был противником жестокости, но при нем Церковь все же сдерживала амбиции аристократов, подкрепляла авторитет Самодержавия, и тайные казни, вероятно, не понадобились бы. Теперь же они помогли убедить Афанасия — царь нарушает законы! О том, что произошло, сообщает тот же Шлихтинг, весьма расплывчато. Но он руководствовался слухами, доходившими до него в плену гораздо позже. Писал, что причиной была только смерть Овчины, не упоминая еще двоих бояр. Что «некоторые знатные люди и вместе верховный священнослужитель пошли увещевать и наставлять царя» [482]. Уже упоминавшийся комендант Витебска Гваньини собирал информацию от перебежчиков, и его известия более достоверны. Он сообщает: «Наконец, сам митрополит, обдумав все, епископы и все дворяне пришли к нему, настойчиво спрашивая, почему без всякой вины он уничтожает народ свой и выдающихся мужей» [483].
Афанасий не пытался сперва поговорить с царем наедине, искать пути примирения в государственной верхушке, как поступил бы Макарий. Он вместе с боярами подготовил акцию скрытно. Еще и вызывал каких-то епископов. Или эти епископы, наподобие Пимена, привлекли его. Нагрянули к государю неожиданно и учинили скандал. Иван Васильевич был поражен именно тем, что демарш церковной верхушки и Боярской думы стал совместным, что митрополит очутился среди его противников! [484] Приказов казнить изменников без суда он больше не отдавал.
Но измены-то продолжались. В апреле бежал в Литву Курбский. Историки вслед за Карамзиным бездумно повторяют фразу «бегство не всегда измена» [485]. Но князь стал предателем задолго до бегства. Уже после смерти Курбского его наследники старались доказать его заслуги перед «новой родиной» и представили в литовский суд документы, которые свидетельствовали — по крайней мере с 1562 г. князь состоял в тайной переписке с королевским наместником в Ливонии Радзивиллом, подканцлером Воловичем и самим королем. Сохранилось даже письмо Сигизмунда, где упоминается эта тайная переписка с князем Андреем [486].
Стоит подчеркнуть, к этому бывшему советнику Иван Васильевич относился более чем лояльно. Курбский не подвергся преследованиям за участие в делах Адашева и Сильвестра, не привлекался к следствию после смерти Анастасии. Даже после разгрома под Невелем (после каких-то сношений с Радзивиллом) царь не наказал его. В походе на Полоцк Курбский получил ту же должность, что и в Ливонском походе, воеводой Сторожевого полка. А потом Иван Васильевич отправил его в Юрьев (Дерпт), поставил наместником Ливонии. На этом посту по поручению государя он вступил в переговоры со шведским наместником графом Арцем, чтобы тот сдал замок Гельмет. Видимо, имел место обычный подкуп, и Арц согласился, подписал договор. Но Курбский известил литовцев, и Гельмет захватили не русские, а они. Арца колесовали. А в 1564 г. не кто иной, как Курбский обеспечил разгром Шуйского. В трудах академика Р.Г. Скрынникова приводятся его письма к Радзивиллу, где сообщался путь движения армии, давались рекомендации, как лучше напасть на нее [486].
Царские чиновники продолжали распутывать обстоятельства дела, и князь понял, что попал под подозрение, решил спасаться. От Радзивилла он получил «открытый лист» — грамоту с печатью, гарантирующую ему вознаграждение в Литве. Головоломных планов тайного побега строить не пришлось. Кому могло прийти в голову задержать наместника, едущего по своим делам? Захватил с собой крупную сумму денег. Правда, литовские воины, встретившие князя, ограбили его. Он жаловался королю, что в Гельмете у него отобрали 30 золотых дукатов, 300 золотых и 400 серебряных талеров и 44 серебряных рубля. А в следующем замке Армус у него отняли лошадей и даже содрали с головы лисью шапку [487].
Однако самое любопытное — проявляя такую заботу о деньгах и вывозя сумки с золотом и серебром, князь оставил в Дерпте жену и девятилетнего сына! Курбский совершенно не опасался за их жизнь и судьбу. Он хорошо знал царя и был уверен — его семье ничего не угрожает. Причем оказался прав. Женщину и ребенка Иван Васильевич не тронул, отпустил их в Литву к главе семьи [487]. Ну а убытки Курбского Сигизмунд компенсировал с лихвой, дал ему во владение город Ковель, Кревскую старостию, 28 сел и 4 тыс. десятин земли. Начиная новую службу, князь первым делом выдал врагу всю русскую агентуру в Литве и Польше и активно подключился к пропагандистской войне. Это было очень важно, чтобы к русским обратился не литовский вельможа, а «свой», вчерашний сослуживец.
Так появилось первое послание Курбского царю. Ивана Васильевича, многократно прощавшего проступки князя, он ославил «тираном», купающимся в крови подданных, истребляющим «столпы» собственного государства, «сильных во Израиле». Отметим: к этому времени лишились жизни лишь трое «сильных». Но ведь послание предназначалось Ивану Васильевичу в последнюю очередь. Лишний раз самооправдаться, а царю лишний раз отомстить, ужалить побольнее. Главное предназначение было другое. Послание стало распространяться по европейским дворам, среди литовской шляхты, возбуждая ее на войну. Оно засылалось и русским дворянам, чтобы спровоцировать дезертирство и измены.
Сюжет о том, как слуга Курбского Васька Шибанов, жертвуя жизнью, лично передал послание государю, как разгневанный «тиран» пронзил ему ногу посохом и, опершись на него, велел читать письмо, Карамзин выдумал от первого до последнего слова. В послании Ивана Грозного Курбскому сообщается только то, что слуга Шибанов у него действительно существовал, во время следствия о бегстве хозяина был арестован и казнен как соучастник измены, сохранив до конца верность своему князю [488]. Никаких других данных об этом человеке нет. Но уж явно он не вручал послание. Было бы слишком наивно предполагать, что холоп предателя проедет через линию фронта, свободно доберется до Москвы и его допустят к царю. Впрочем, и посох, пронзающий ногу, — слишком вольная фантазия Карамзина. Полы в домах, большинстве храмов, даже мостовые в городах были деревянные. Посох со стальным острием втыкался бы на каждом шагу, а на каменных полах, ступенях, брусчатке скользил бы. Ходить с ним было бы невозможно (сомневающиеся могут проверить — достаточно купить в аптеке трость с острым наконечником для гололеда. То же самое касается байки о монашеских посохах опричников с якобы заточенными остриями).
А письмо пересылалось никак не Шибановыми, его тиражировали в Литве и распространяли военными разъездами. Но и Ивану Васильевичу требовалось отреагировать на пропагандистский ход. В ответ он пишет послание Курбскому. Большое, целую книгу. И еще раз зададимся вопросом: неужели требовался такой труд, чтобы ответить одному подлецу? Конечно, нет! Но и это послание предназначалось не только Курбскому. Царь знал, что его будут изучать при дворе Сигизмунда, о нем станет известно в Литве, Польше, других странах. Личным будет второе, короткое письмо, где Иван Васильевич перечислит ряд конкретных преступлений Курбского, Сильвестра, Адашева, Курлятева и др. А первое было типичной контрпропагандой: рассматривались тезисы о «рабстве», «свободах», сути предательства, принципах царской власти. Ну а «свободы» красноречиво иллюстрировались примерами боярского правления, «Избанной рады», ее мнимых достижений и реальной измены. И наверное, любой человек, если он без предвзятого настроя прочтет полные тексты переписки царя с Курбским, сможет увидеть, насколько письма государя честнее, прямее, логичнее, а вдобавок ярче и лучше написаны.
Но когда Иван Васильевич составлял это послание, обстановка в России была очень тяжелая. Неурожаи, падеж скота, в некоторых местностях голод. Современник отмечал: «Быша много скорби християнскому народу от нахождения иноплеменных и от хлебнаго гладу, и от урона скотия». В Москве в 1564 г. четыре раза возникали пожары: 18 апреля, 9 и 18 мая, 24 августа [489]. Они не приводили к таким последствиям, как в 1547 г., их своевременно ликвидировали, но подобная повторяемость наводит на размышления: случайными ли они были? Ведь пожары являлись неплохим средством дестабилизировать социальную атмосферу.