Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 69)
О тех же событиях рассказывает иудейская легенда: «Приказал Иван Грозный поставить всех евреев на лед реки и затем разрубить лед. И были все поставлены числом три тысячи» [457]. Другая редакция той же легенды: «Была лютая зима. Московский царь Иван Грозный завоевал Полоцк и повелел всем евреям с их женами и детьми — всех до единого — согнать к берегу реки Двины неподалеку от княжеского замка. Собрали всех евреев, их жен и детей, числом три тысячи… И приказал Иван Грозный поставить всех евреев на лед реки и затем разрубить лед». Спаслись, согласно легенде, лишь мальчик и девочка, брат и сестра. Они поженились и были настолько плодовитыми, что от их инцеста пошла новая община [458]. А Еврейская энциклопедия указывает: царь «приказал местным евреям принять Православие. Не подчинившиеся царскому повелению в числе 300 были потоплены в Двине» [459].
Попробуем разобраться. Псковский летописец и Гваньини в общем-то не противоречат друг другу. Обращение жителей Полоцка избавить их от евреев вполне понятно. Засилье иудеев было общим явлением для Литвы, они находились в привилегированном положении, пользовались поддержкой королевских властей, захватывали промыслы, торговлю, душили любых конкурентов, разоряли людей. Вполне вероятно, что еврейские кварталы были и опорой еретиков-реформатов, громивших храмы. Но царь отнесся к иудеям куда более милостиво, чем полочане. Повелел окрестить их. Ведь Полоцк становился российским городом, а по указу самого Ивана Васильевича от 1549 г. евреям запрещалось жить и торговать в нашей стране.
Но другая информация Гваньини не лезет ни в какие ворота — как иудеи, воспротивившиеся крещению, предлагали за себя огромный выкуп, но его не приняли. Ни один еврей под страхом смерти от крещения не отказался бы. По иудейской вере, обмануть «гоев» допустимо, и отступничеством это не является. Какое же отступничество — окунуться в воду, если не верить в Таинство Крещения? С другой стороны, неужели евреи были настолько наивными, что пытались бешеными суммами откупиться от казни? Неужели не понимали, что в случае их смерти деньги и без того будут конфискованы? Здесь явно что-то не так.
Реальную картину можно восстановить, если взглянуть на даты. Царь находился в Полоцке с 16 по 26 февраля. Река была подо льдом. А больших купелей, чтобы крестить взрослых людей, в то время в храмах не существовало! И крещение обливанием не допускалось, только полным погружением. Взрослых крестили в открытых водоемах, зимой — в Иордани, прорубленной во льду. Причем для иноверцев, переходящих в Православие было принято крещение именно в Иордани. Это как бы подтверждало, что они действительно уверовали, готовы отречься от прежних заблуждений. Зимой 1553 г. так крестили пленного казанского хана Ядигера. Английский посол Дженкинсон описывал праздник Крещения Господня в 1558 г.: «В прорубь стали бросать детей и больных, которых тотчас же вытаскивали, а также крестили в ней татар» [367]. Для русских в этом не было ничего жестокого или издевательского. Многие из них и сами любили окунуться зимой в Иордань.
Но у полоцких евреев необходимость обнажаться на морозе и лезть в прорубь, очевидно, вызвала ужас, воспринималась как подобие казни. Выкуп в «много тысяч флоринов» община предлагала, по всей видимости, за то, чтобы избежать такого обряда. Однако торговаться в вопросах Веры для царя было невозилжно. Разумеется, иудеям было отказано и велено собирать для крещения всех без исключения, «с их женами и детьми». А что произошло потом, подсказывают еврейские легенды. Обвиняя царя, что он велел «разрубить лед». Чтобы понять, насколько это нелепо, достаточно представить картину. Стоит на льду толпа в 3 тыс. человек. Или хотя бы в 300, как в Еврейской энциклопедии. А царские слуги рубят. Каким образом? По периметру, вокруг собравшихся? Но тогда толпа окажется на льдине. Вдоль? Поперек? По квадратам? А толпа стоит и ждет, когда же дорубят и она уйдет под воду?..
Скорее, случилось совсем другое. На лед к Иордани согнали множество людей. Они толкались, упирались. Вряд ли спешили раздеваться и погружаться, старались оттиснуться в задние ряды. А лед в конце февраля уже тонкий, не выдержал и провалился под тяжестью толпы. Но это уж был не царев суд, а Божий. Кстати, подтверждением даной версии служит и судьба двоих спасшихся детей из еврейской легенды (а может, и не двоих). Никто их не преследовал, не казнил. Наверняка их окрестили, и они спокойно жили, дожидаясь, пока Полоцк снова стенет литовским.
Коснемся и монахов, якобы перерезанных татарами по приказу царя. Да, латинские костелы и монастыри в Полоцке подлежали закрытию. По той же причине: город становился частью России, а в нашей стране содержать их запрещалось. Но против самих католиков Иван Васильевич никаких кампаний не вел, ни в Прибалтике, ни в Белоруссии. Им разрешалось оставаться на завоеванной территории, в том числе и в Полоцке, исповедовать свою религию. Разгадку мы можем найти в письме к царю польского канцлера Яна Замойского, написанном уже в 1581 г., когда Полоцк вернулся в руки неприятелей, и им стала известна подлинная картина. Никаких татар там нет. Замойский упрекает Ивана Васильевича, что бернардинцы были потоплены «в озере под Полоцком з жидами» [460]. Остается предположить, что монахи решили спасти от конфискации свой монастырь и хозяйство (в латинских монастырях оно было богатым, и жилось там очень неплохо) и для этого формально перейти в православие. В результате оказались для крещения на льду вместе с евреями — и разделили их судьбу.
Ну а с белорусами никаких эксцессов не возникло. Они были искренне рады переходу под власть царя, воссоединению с русскими братьями. Общая радость была и в России, страна снова славила Ивана Васильевича, праздновала еще одну его великую победу. Снова весело и восторженно звенели колокола, сыпались награды на воевод и ратников. 26 февраля Государь с армией выступил в обратный путь. Хотя вскоре стало ясно, что литовцы перемирие нарушают. После отъезда в Молдавию Дмитрия Вишневецкого король назначил старостой Черкасским и Каневским его племянника, Михаила. Он был убежденным католиком, верно служил Сигизмунду. Михаил увлек часть днепровских казаков воевать с русскими. Даже присоединился для этого к аккерманским татарам, устроили совместный набег на черниговские и стародубские волости, разоряли деревни, осадили городок Радогощ и сожгли посад. Но на них выступил северский воевода Иван Щербатый с ратниками, местным ополчением и казаками. Перехватил и наголову разгромил Вишневецкого.
А в Великих Луках, где Иван Васильевич распустил войско, он получил донесение от смоленского воеводы Морозова. Тот докладывал: казачий атаман Алексей Тухачевский прислал к нему пленного литвина, пойманного недалеко от Мстиславля. От него узнали: 21 февраля, как раз когда неприятельские паны обратились к боярам о перемирии, литовский воевода Зиновьевич выступил к Стародубу, «и с ним литовские люди изо Мстиславля, из Могилева, из Пропойска, из Кричева, из Радомля, из Чечерска, из Гоим, а вышел по ссылке Стародубского наместника — хотят город сдати» [461]. Наместником Стародуба был князь Василий Фуников-Белозерский, а «для осадного времени» к нему был назначен второй воевода, Иван Шишкин-Ольгин — родственник Адашева, и они уже «сослались» с литовцами, чтобы «город сдати»! Царь спешным порядком погнал в Стародуб воевод Плещеева и Аксакова с отрядом дворян. Литовцев сумели опередить, изменников арестовали и отправили в Москву.
Казалось, больше ничто не омрачало торжество. Иван Васильевич ехал домой под песнопения благодарственных молебнов, сквозь толпы людей, выходивших на дороги поздравить и приветствовать своего защитника. В праздничном ликовании, в отблесках яркого весеннего солнца на победоносных саблях, доспехах, окладах икон отходили на второй план и боярские интриги, и изменники. В своей радости государь готов был примириться со всеми. Преднамеренно подчеркивал заслуги Владимира Старицкого, на самом деле никакие — двоюродный брат проделал поход в царской ставке, и не более того. На обратном пути Иван Васильевич специально заехал к нему в Старицу, пировал с Владимиром и его матерью Ефросиньей. Неужели они не должны были оценить протянутую им руку дружбы? Неужели не могли понять — они же родственники. И Отечество у них одно, общее. Вон какие великие дела удается совершать вместе!
Да, казалось, что многое повторяется. Как после взятия Казани. Победа, торжества. А Мария, как когда-то Анастасия, провожала его в поход непраздной. 21 марта возде Крылатского прискакал навстречу тот же самый боярин Траханиотов, сообщил о рождении сына! В Москве на Арбате ждал Макарий с духовенством, и государь, как и прежде, благодарил их за усердные молитвы. От Арбата он пошел пешком сквозь массы москвичей, запрудивших улицы. А после праздничных служб в Успенском соборе, добравшись до своих палат, усталый царь целовал молодую жену и младенца — его назвали Василием…
Увы, повторялось не только хорошее. Маленький Василий прожил лишь пять недель. Сильвестра, Адашева, Курлятева рядом больше не было. Но оставались другие недоброжелатели. А Иван Васильевич с Марией через некоторое время после смерти младенца отправились в Переславль-Залесский, в Никитский монастырь. Тот самый, где государь и Анастасия когда-то зачинали Ивана после смерти Дмитрия. Поехали на освящение построенного там храма святого Никиты Столпника. Наверное, лелеяли и надежду помощью святого Никиты обрести нового ребенка… Многое повторялось, но жена рядом с царем была уже другая. С любопытством разглядывала красивыми большими глазами незнакомые ей русские места. Не так уж твердо выучив русский язык, трогательно просила монахов молиться «об устроении земстем и мире всего православного христианства» [462]. Но до «мира» и «устроения» было далеко. Измены тоже повторялись.