Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 55)

Татары и впрямь затерроризировали Литву, а после недавнего опустошительного набега шляхта и все население восприняли инициативу Москвы с огромным восторгом. Государевых дипломатов носили на руках, в их честь устраивались пиры и праздники. Казалось, что и король был счастлив. К царю поехали ответные делегации. Произносили речи о «христианском братстве», о родстве народов двух стран. Сигизмунд в письмах к Ивану Васильевичу изливал горячую любовь, обещал прислать полномочное посольство для заключения «вечного мира» и союза. Но это было не более чем ложью.

Как выяснилось позже, король был вовсе не заинтересован в крушении Крыма. Ханство считалось необходимым противовесом России, литовские дипломаты проболтались об этом русским [370]. Да, татары разоряли Литву. Но они угоняли простых крестьян — а много ли стоили их судьбы в большой политике? Зато татар можно было использовать против русских. Уступать царю Ливонию Сигизмунд и подавно не собирался. Его посланцы в Москве всего лишь пускали пыль в глаза. Приезд полномочных делегатов для заключения договора откладывался под разными предлогами — а в это же время король заключил тайный союз с Девлет Гиреем.

Он начал и секретные переговоры с ливонцами, шведами, германским императором. Юридически Орден числился в его подданстве, чисто номинально — но сейчас пригодилось. Император Фердинанд официально отдал Ливонию «под защиту» Сигизмунда. Активную поддержку польскому королю оказал папа римский. А в случае наступления на Крым по планам Адашева и Сильвестра в войну втягивалась еще и Османская империя. Против России организовывался грандиозный международный заговор! Но царь об этом еще не подозревал. Он слал приказы — вперед…

Хотя даже самое начало войны ознаменовалось… предательством. 11 января 1558 г. орденский фохт Нейшлосса доложил великому магистру: его знакомый, боярин Павел Заболоцкий, переслал из Пскова предупреждение о скором нападении, советовал свезти в замки весь хлеб и другие запасы [371]. А 22 января войско под командованием касимовского царя Шаха-Али и Михаила Глинского вступило в Ливонию. У них было 40 тыс. царских воинов, а вдобавок Иван Васильевич привлек к походу новых подданных — казанских татар, черемисов, кабардинцев, черкесов, союзных ногайцев, присоединились псковские и новгородские «охотники» (добровольцы). Противостоять им Орден был не в силах. Они «Немецкую землю повоевали и выжгли и людей побили во многих местах и полону и богагства множество поимали» [372].

Но… план войны составляла Боярская дума. Первый поход намечался именно как масштабная демонстрация. Утверждалось, что этого будет достаточно. Действовала только конница, крепости и замки не трогала. Громила неукрепленные посады, села. Докатилась до Риги и Ревеля и в феврале вернулась на свою территорию с обозами добычи и толпами пленных. После этого Шах-Али выступил как бы посредником — отписал правителям Ордена, что винить они должны лишь себя, преступив договоры, но если хотят «исправитца», пусть присылают делегатов, а он, Шах-Али, готов вместе с боярами походатайствовать за них [373]. Чтобы ливонцы смогли обдумать свое положение и снарядить посольство, им предоставили перемирие на время Великого поста.

Но реакция стала совсем не такой, как предсказывали авторы плана. Ливонцы не ударились в панику, а наоборот, ободрились. Сочли, что каменные крепости русским не по зубам, а их в Ливонии было больше 300! Припасов после предупреждения набрать успели, вся верхушка отсиделась за мощными стенами и ни о каком «исправлении» даже не задумывалась. Зато в Европе рейд Шаха-Али вызвал настоящую бурю. На германском имперском сейме, на ганзейских съездах, в Саксонии, немецких вольных городах обсуждалось, как остановить царя. Как раз тогда западная пропаганда принялась превращать его в «варвара», во «врага всего христианского мира», а русских — в «кровавых собак московитов». Сносились с польским королем, снаряжали помощь для ливонцев [373].

По сути, перемирие лишь дало «фору» для консолидации антироссийских сил и мобилизации ресурсов Ордена. Но сами же ливонцы были настроены настолько легкомысленно, что помешали использовать подаренное им время. Поста лютеране не соблюдали, праздновали «победу» — дескать, русские трусливо отступили. Жители Нарвы, не считаясь с перемирием, открыли артиллерийский огонь по Ивангороду. Ядра летели через реку, убивали воинов, мирных людей. Воеводы Куракин и Бутурлин возмущенно обратились к городским властям, но те лишь с издевкой разводили руками: «Стреляем не мы, а орденский фохт, не можем унять его».

Доложили царю, и он приказал ответить из «всего наряда». Заговорила мощная русская артиллерия. Ядрами прошибали крыши, рушили дома. Через неделю бомбардировки горожане взмолились о пощаде. Упросили воевод прекратить стрельбу. Делегация во главе с бургомистром Крумгаузеном поехала в Москву. Вероятно, он надеялся договориться — Крумгаузен был деловым партнером Сильвестра, вел с ним крупную торговлю [374]. Но сейчас ситуацию вокруг Нарвы держал под вниманием сам царь. Он придерживался куда более решительных взглядов о целях войны за Прибалтику, а Нарва была большим портом, по судоходной реке Нарове имела выход к морю.

Повод приобрести такой порт был налицо. Иван Васильевич через своих помощников строго указал делегатам на вероломство, на убийство своих подданных. А поскольку они замирились не по доброй воле, а только под страхом гибели, потребовал перехода Нарвы под собственную власть. Бургомистру и его товарищам ничего не осталось делать, кроме как согласиться. Принесли присягу, а за это Иван Васильевич гарантировал им сохранение прежних прав, законов, свободу вероисповедания.

Но пока они ездили туда-сюда, Орден выслал на подмогу Нарве ревельского командора Зегенхафен с войском. Горожане, услышав об этом, окрылились, договор отвергли — заявили, что послы превысили свои полномочия. А Зегенхафен еще и подло воспользовался перемирием. Наши войска знали о его приближении, но боевых действий не предпринимали, а командор вдруг напал на русские форпосты. Хотя на помощь им тут же пришли товарищи и ливонцев прогнали. А в Нарве, услышав пальбу, вообразили, что русских громят. Перепились на радостях, начали вместо русских «воевать» с пустыми домами и лавками русских купцов, грабить, жечь утварь. Когда в огонь бросили образ Пресвятой Богородицы, возник пожар. Его разнесло ветром, началась общая суматоха.

В русском лагере заметили переполох, и нашлись сообразительные. Без команды на лодках поплыли через реку и полезли на стены. Воеводы Басманов и Бутурлин верно оценили ситуацию, сразу же направили подкрепления и возглавили общий штурм. Царские войска ворвались в Нарву. Гарнизон и часть жителей бежали в центральную цитадель. Но русские, не давая им опомниться, развернули пушки, стоявшие на городских стенах, открыли по замку огонь. Вскоре он капитулировал. Другие воины в это же время тушили пожар — ведь Нарва уже принадлежала царю. Было заключено соглашение, что гарнизон выпускают на все четыре стороны. Горожане, не желающие жить под царской властью, тоже могли уйти, но оставляли все имущество. А остальные должны были принести присягу.

Крупный балтийский порт стал российским! Получив донесение о взятии Нарвы, царь очень обрадовался. Велел служить благодарственные молебны, щедро наградил отличившихся. Распорядился немедленно отправить священников, освятить город крестным ходом, строить православные храмы. В главном установили ту самую икону Пречистой Богоматери, от которой возник пожар (ее нашли в пепле не сгоревшей). А к горожанам Иван Васильевич отнесся милостиво. Невзирая на то, что Нарву пришлось брать штурмом, подтвердил права, дарованные им, освободил пленных.

Только сейчас Орден спохватился. Прислал послов, которых ждали три месяца назад. И даже сейчас они приехали всего лишь торговаться, просили «уступить дань», дескать, русские в своем рейде захватили в десять раз больше требуемой суммы. Но немцев ткнули носом в их обманы, в вероломные нарушения перемирия и ответили: с подобными предложениями они запоздали. Нарва, взятая оружием, стала владением царя. А Орден получит мир, если заплатит дань со всей Ливонии и признает свою зависимость от Ивана Васильевича. От таких условий послы отказались.

Ну что ж, тогда царь двинул вперед свои полки. Впрочем, «двинуть» их оказалось не просто. Войско возглавили Петр Шуйский, Василий Серебряный и Андрей Курбский, и они проявили странную медлительность. Ссылались на какие-то дела, топтались на месте. Ивану Васильевичу пришлось 7 (!) раз понукать их приказами [373]. Наконец, рати вступили в Ливонию. И тут же застряли возле крошечной крепости Нейгауз, где оборонялось всего 200 наемников. Целая армия остановилась, фактически бездельничала. А между тем великий магистр Фюрстенберг и епископ Дерпта Вейланд собрали рыцарей, городских ополченцев и вели их на русских. Но обнаружили огромное войско и оробели. Даже приблизиться не осмелились, остановились лагерем в 30 верстах.

Ну а русские пушкари работали отлично. Порушили стены, башни, и комендант крепости Укскюль с горсткой оставшихся людей вступил в переговоры. Героизм малочисленных защитников уважили, позволили им «выйти с честью», с оружием и всеми пожитками. А Фюрстенберг и епископ, узнав, что Нейгауз пал, совсем скисли. Царская армия высвободилась, могла навалиться на них. Подожгли свой лагерь и стали уходить в разные стороны. Магистр на юг, а Вейланд к себе в Дерпт. Но отряды русской конницы уже держали их под наблюдением, кинулись в погоню. Фюрстенберга обходили с разных сторон, и он побежал в полной панике, без остановок. А стояла сильная жара. Рыцари загнали лошадей, люди погибали от зноя и изнеможения. Русские изрубили арьергард, чуть не захватили самого магистра. Но в их руки попал обоз, конники увлеклись им и упустили ливонских начальников. Хотя до орденской столицы Вендена добрались жалкие остатки воинства.