Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 36)

Но не сложил оружия и Макарий. Видимо, он не представлял со всей полнотой, какого рода советники присосались к Ивану Васильевичу. Но явно не идеализировал их, как молодой государь. Догадывался о плетущихся интригах. Митрополит повел собственную борьбу за царя. В конце 1549 — начале 1550 г. он добился назначения настоятелем Благовещенского собора близкого себе священника Андрея (позже, в монашестве, Афанасия), перевел его из Переславля-Залесского [252]. Между прочим, митрополиту для этого опять пришлось воспользоваться отсутствием царя, казанским походом. Чтобы Сильвестр через Ивана Васильевича не сорвал назначение.

Но теперь Андрей получил официальный ранг царского духовника. Через него можно было как-то удерживать государя от опрометчивых шагов. Хотя фактически духовников стало два — законный и теневой. А Сильвестра в это же время, в 1550 г., глава дипломатического ведомства дьяк Висковатый обвинил в ереси [253]. Но для могущественного царского советника это обошлось без каких-либо последствий. А для решения проблем, накопившихся в Церкви, было решено созвать Освященный Собор, позже получивший название Стоглавого.

Показывая ход борьбы за государя перед Собором, доктор исторических наук И.Я. Фроянов отметил два тревожных послания к Ивану Васильевичу. Одно из них дошло до нас в так называемом Сильвестровском сборнике и до недавнего времени приписывалось самому Сильвестру. И.Я. Фроянов доказал совершенную безосновательность такой версии. Совпадения текстуальных фрагментов с материалами Стоглавого Собора свидетельствуют, что писалось оно во время, близкое к Собору, в 1550 — начале 1551 г. Но в это время Сильвестру было незачем обращаться к царю с письмом, причем строго конфиденциальным, да еще и направленным против советников государя! Он сам был ближайшим советником! Исходя из этого, И.Я. Фроянов полагал, что послание писал Макарий [254]. (По мнению автора, возможна еще одна версия — что его переслал бывший советник отца государя, Вассиан Топорков. Доводы в пользу такой версии будут приведены ниже.)

В тексте приводится картина безобразий на Руси: «Восста убо в нас ненависть и гордость, и вражда и маловерие к Богу, и лихоимство, и грабление, и насилие, и лжа, и клевета, и лукавое умышление на всякое зло, паче же всего блуд и любодеяние, и прелюбодеяние, и содомский грех, и всякая скверна и нечистота. Преступихом заповедь Божию, возненавидихом, по созданию Божию, свой образ, и строимся женскою подобою, на прелесть блудникам, главу и браду и усе бреем, ни по чему не обрящемся хрестьяне: ни по образом, ни по одеянию, ни по делем, кленемся именем Божиим во лжу…» [254] Здесь мы видим как раз «западничество», характерное для «Избранной рады», внедрение чужеземных мод, нравов, обычаев, разврата, даже содомского греха, который на Руси практически не был известен. В общем, уже и в те времена пропагада западных «свобод» оказывалась связана с мерзостью извращений.

Но автор перечислял и обычные беззакония, писал, что русских людей «сильнии… плениша и поругаша, и всякими насилии, лукавыми коварствы мучиша». Указана и опасность распространяющихся ересей, «мнози помрачишася безумием», «вооружишася и возсташа на Бога, и хотяща им утаити сия», они «убо мудрствуют паки, хотяще превратити истину Господню во лжу». Упреки адресуются царю, и неоднократные: «А се тебе, великому Государю, которая похвала? В твоей области православныя веры толикое множество Божиих людей заблудиша, и Господню зданию диавол посмехаетца…» Вина возлагается на «ближних людей», подающих государю «чужие» и «неразумные» советы. «И тебе, Великому Государю, которая похвала в таких чюжих мерзостех? В гнилых советах неразумных людей, раб своих, сам себе хощеши обесчестити перед враги своими». Автор предлагает царю «праведную добродетель исполнити, и осквернившееся очистити, и заблудившееся на рамо взяти и ко Христу привести». Но послание конфиденциальное: «Сие убо писание причет, и рассуди себе, и умолчи до времени» [254].

Второе послание — анонимная «Повесть некоего боголюбивого мужа», предостерегающая государя от неверных «синклит» (советников), способных увлечь его чародейскими книгами, написанными «по действу диаволю» [255]. Исследователи сходятся, что Повесть адресовалась непосредственно Ивану Васильевичу, и к ее созданию Макарий имел прямое отношение [254]. Документы Стоглавого Собора неоспоримо доказывают, что царь внимательно ознакомился с этими посланиями. Но главной их сути не исполнил, советников «Избранной рады» не отстранил. На наш взгляд, это и есть один из факторов, показывающий, что автором, по крайней мере первого послания, был все же не митрополит. Если бы оно принадлежало Макарию, и государь согласился с ним, он должен был принять решительные меры. Иное дело, если ему прислал письмо ссыльный Вассиан Топорков или другой деятель, подобный ему. Тогда с чем-то можно было согласиться, а в чем-то счесть, что он ошибается.

Но и Сильвестр с Артемием и «Избранной радой», настраивая Ивана Васильевича перед Собором, кое-чего не учли. Его собственную натуру, его чистую, мятущуюся, но и стойкую православную душу. Недооценили Таинство Помазания! Впрочем, сами-то лица, близкие к ересям, европейскому рационализму, видели в нем только формальный обряд. Хотя в Помазании царю дается поддержка от Самого Господа! Она помогала Ивану Васильевичу не сойти с православного пути. Невзирая на выплескиваемые ему негативные факты и сплетни, его не удалось настроить громить Церковь. Он готовился к совершенно другому: выправить недостатки и оздоровить Церковь, укрепить ее.

Собор открылся 23 февраля 1551 г. Присутствовали 9 епископов и архиепископов, все настоятели монастырей, высшие сановники государства. Сторонники реформаторства готовились дать бой защитникам ортодоксальной веры. И среди них были не только Сильвестр с Артемием, они чувствовали за собой поддержку ряда архиереев, монастырских игуменов и архимандритов, бояр. Но многое зависело от позиции царя. А он впервые нарушил безоговорочное послушание Сильвестру. Он вообще не позволил направить Собор в русло противостояния, был настроен сугубо примирительно.

Первое заседание открылось его речью, и Иван Васильевич опять каялся в прошлых безобразиях в годы его юности. Вспоминал, как простил виновных на Соборе примирения: «Тогде же убо и аз всем своим князем и боляром, по вашему благословению, а по их обещанию, на благотворение подах прощение в их к себе согрешениях». На будущее смиренно просил у иерархов Церкви: «Не щадите меня в преступлениях, смело упрекайте мою слабость; гремите словом Божьим, да жива будет душа моя!» Речь была мягкой, умиленной, вместо прежних обличений Иван Васильевич говорил: «Любимии мои князи и боляре, и воини, и все православное христианство, помогайте ми и способствуйте единодушно вкупе». Судя по всему, он считал, что старые проблемы уже остались в прошлом. Что помощники служат ему верно. А теперь хотел сохранить такое положение: «Тем же и всякому разногласию отныне быти далече повелеваем, всякому же согласию и единомыслию содержатися в нас» [256].

Но, невзирая на покаянный настрой государя, на его душевное обращение к Собору, обратим внимание на слово «повелеваем». Перед собравшимися он предстоял не как униженный и заблудший грешник, а как царь. И не только задал тон Собору, но и сам взялся вести его. Занял подобающее ему место не просто светского властителя, а главы Христианской Церкви — такого же, какими были императоры Византии. Иван Васильевич вынес на рассмотрение Собора свой Судебник, земскую реформу — уставные грамоты о выборной городской и волостной администрации: земских старостах, целовальниках, сотниках, пятидесятниках. Собор благословил и утвердил эти начинания.

А насчет церковной жизни царь сам подготовил вопросы для Собора, а духовенство обсуждало их и формулировало ответы. Решения Собора так и назывались: «Царския вопросы и соборные ответы о многоразличных церковных чинех». Таких вопросов и ответов набралось сто. Отсюда и Собор получил имя Стоглавого. По самим же вопросам можно увидеть — царь занял именно ту позицию, какую считал для себя обязательной. Непредвзятого и беспристрастного судьи. Он поднял недостатки, подсказанные его советниками: о неграмотных священниках, пьянстве, монастырском ростовщичестве, нарушениях монахами уставных норм. Но поднял и пороки, подсказанные защитниками Православия, перечисленные в анонимном послании ему: о брадобритии, крестном знамении, ношении иноземной одежды, ересях, содомском грехе, клятве Божьим именем, неправом суде и др. [254].

Таким образом, именно царь (и никто иной!) постарался охватить все больные места православной жизни, информацию о которых получал из различных, даже противоположных источников. А итогом стали сто глав постановлений, унифицировавших церковные обряды в России, установивших общие нормы для православных людей. Для преодоления неграмотности священников, и не только священников, в нашей стране впервые создавалась довольно широкая система образования, в епархиях и крупных монастырях было предписано организовывать школы. Пьянство и ростовщичество для духовных лиц категорически запрещалось. На опасность ересей и лжепророков обращалось особое внимание. Чужие нравы и моды осуждались, содомский грех подлежал проклятию.