Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 37)
Стоглавый Собор рассмотрел еще ряд важных вопросов. Одним из них стал сбор денег на выкуп пленных из татарской неволи, это называлось «общей милостыней». Обсудили и заботу о нищих, нетрудоспособных. Постановили: «Да велит благочестивый государь всех больных и престарелых описать по всем городам… и в каждом городе устроить богадельни мужские и женские, где больных, престарелых и неимущих куда голову преклонить, довольствовать пищей и одеждой, а боголюбцы пусть милостыню им приносят… Священники должны приходить к ним в богадельню, поучать их страху Божию, чтобы жили в чистоте и покаянии, и совершали все требы».
Самые серьезные споры вызвал вопрос о церковной и монастырской собственности. Причем Сильвестр проявил себя увертливым интриганом. Сам на первый план не полез. Выпустил «старца» Артемия — он выступал перед Собором, призывал «села отнимати у монастырей» [257]. Такой призыв мог получить поддержку не столько у церковной, сколько у мирской части присутствующих — бояр, князей, сановников. В качестве консультанта привлекли даже бывшего митрополита Иоасафа. К нему ездили и вели какие-то переговоры игумен Троице-Сергиева монастыря Серапион Курцов (будущий архиепископ Новгородский) и Сильвестр [257]. Отсюда еще раз видно: Сильвестр был близок к прежнему митрополиту, поддерживал с ним связи.
Но в данном вопросе царь склонился на сторону Макария и ортодоксального духовенства. Церковная и монастырская собственность была признана неприкосновенной. Впрочем, и доводы «Избранной рады» Иван Васильевич не отмел безоговорочно — те представления, которые касались чрезмерного разрастания церковных владений и некоторых случаев их приобретения. В мае 1551 г., уже после Собора, царь издал компромиссный указ. Изымались в казну земли, взятые монастырями у детей боярских и крестьян «насильством», за долги. Это было незаконно. Поместья детей боярских и наделы черносошных крестьян не были их частной собственностью, они принадлежали государю. Конфисковывались и земли, переданные монастырям боярами в недавнее время, в период малолетства Ивана Васильевича (выморочными имениями тоже должен был распоряжаться государь). А на будущее запрещалась покупка епископами и монастырями вотчин без доклада царю и его согласия.
Этим завершилась первая полоса реформ. Всего за два года Россия получила новое законодательство, общие для всей страны правила церковной жизни, земское самоуправление. Устраивалась ямская почта, система школьного образования, появились первые регулярные воинские части. Счастливо складывалась и семейная жизнь Ивана Васильевича. 17 марта 1551 г. он вторично стал отцом, Анастасия подарила ему дочку, Марию. Царь верил, что и среди его подданных налаживается мир и согласие. Самого Ивана Васильевича труды и заседания Стоглавого Собора повели к новому сближению с митрополитом.
Но и влияние «Избранной рады» сохранялось в полной мере. В мае 1551 г. «старец» Артемий все-таки занял пост настоятеля Троице-Сергиева монастыря «по братскому прошенью и по Государеву велению» [258]. То и другое обеспечил Сильвестр. У царя выхлопотал «веление», а для «прошения» специально ездил в монастырь, уговаривал монахов [259]. А если учесть совместное путешествие Сильвестра с прежним настоятелем Серапионом к бывшему митрополиту Иоасафу, то можно предположить и более глубокую интригу — разве не могли Серапиону предложить сделку? Ему помогут стать архиепископом Новгородским, а он взамен передает Троице-Сергиев монастырь Артемию?
Впрочем, на столь важном месте «старец» продержался всего полгода. Вдруг бросил пост настоятеля и исчез. Потому что монахи взбунтовались против Артемия, обвинили в ереси — что «он причастник был и согласен в некоторых Люторских расколах» [260]. От царя правду скрыли, Сильвестр и его подручный, благовещенский священник Симеон, объяснили уход «старца» в чисто «нестяжательском» духе. Будто он «игуменство остави за свою совесть и отыде в пустыню», «не хотел славы мира сего». Увидел, что «игуменство душе его не в пользу», и ушел жить по Евангельским заповедям, «от своея руку питатись» [261]. Хотя это было ложью, ушел он не в пустыню, а вернулся в большой и богатый Порфирьев монастырь, где никакой необходимости жить собственными трудами не было. Зато там угнездились его ученики, и мятежи с их стороны не грозили.
Глава 13
Царь-победитель
В Москве заседал Стоглавый Собор, а в это время план царя по овладению Казанью уже выполнялся. Казанцы ни сном ни духом не догадывались, что замышляется против них. Зимой 1550/51 г. далеко от их границ, в лесах возле Углича под руководством дьяка Ивана Выродкова рубились бревна, изготовлялись и размечались детали для крепостных стен, чтобы весной сплавить их по Волге. А в Вятку по указу государя созвали казаков, пришли стрелецкие части под началом Бахтеара Зюзина, принявшего общее командование. Когда потеплело, его отряды разошлись по единому плану и захватили все переправы на Волге и Каме.
С 16 мая на восточные границы стала подходить и конница. Полк князя Серебряного-Оболенского налетел на казанские посады, учинил переполох. Ханские войска и население укрылись в городе. Но именно это и требовалось — чтобы татары сидели за стенами и не мешали русским. 24 мая по Волге прибыли многочисленные суда и плоты. На Круглой горе копали ров, собирали из заготовок деревянные ряжи, засыпали в них землю и камни. За месяц встала крепость Свияжск. Казанцы, узнав об этом, сперва даже не придали ей значения. Сочли, что русское войско просто встало лагерем и огородило его гуляй-городом (разборное укрепление из деревянных щитов на телегах).
Но местные жители, горная (правобережная) черемиса и чуваши еще раньше выражали желание перейти в подданство царя. Только боялись — Казань рядом, могла покарать. Теперь возле их селений возник русский город с гарнизоном. Старейшины потянулись к воеводам, приносили присягу. В Москву здешние племена присылали большие делегации, по 500–600 человек. Иван Васильевич привечал всех, угощал за своим столом, не жалел подарков, на 3 года освободил новых подданных от «ясака» (дани). Но они должны были доказать верность России, воевать с ней заодно.
А Казань очутилась в блокаде. Казаки, стрельцы, отряды детей боярских перекрыли все дороги — и начали нападать на ханство. К ним присоединились ватаги черемисы, мордвы, чувашей. Казанцы взвыли, их хозяйства разорялись. Фаворит царицы Сююн-Бике улан Кощак и его окружение из крымских эмиссаров призывали держаться, обнадеживали подмогой из Бахчисарая, от ногайцев, турок. Но казанцы решили иначе — надо мириться с Россией. (Впрочем, знали: изменить будет никогда не поздно.) Произошел бунт. 300 крымских вельмож бежали. Пытались прорваться на родину, но всюду натыкались на русские заставы и погибали. Кощак и 45 крымцев попали в плен, их доставили в Москву и казнили.
А казанцы обратились к царю, признали подданство ему и очередной раз пригласили на свой престол касимовского Шаха-Али. Но и Иван Васильевич учитывал, как легко они нарушают обещания. Условия продиктовал жесткие: ханство выдает царицу Сююн-Бике с малолетним ханом Утемыш-Гиреем, освобождает всех русских пленных, а правобережье Волги со Свияжском остается за Россией. Казанцы пробовали торговаться, но царь твердо стоял на своем. С Сююн-Бике и ее сыном он обошелся милостиво, поселил при дворе, дал поместья. А в Казань 16 августа 1551 г. прибыли Шах-Али, воевода Хабаров, дьяк Выродков и 500 стрельцов.
Началось освобождение пленных. Многие находились в рабстве уже десятки лет. Не верили своему счастью — рыдали, славили Бога и Ивана Васильевича. В Свияжске он учредил перевалочный пункт, здесь вчерашних невольников снабжали едой, одеждой и отправляли судами по Волге. Кому-то даже идти было некуда, родни уже не было в живых, деревни погибли при набегах. От казны им давали землю, подмогу на обзаведение имуществом. Летописцы сравнивали поток освобожденных с «исходом Израиля». Только тех, кто получил помощь в Свияжске, насчитали 60 тыс., а в это число не входили вятские и пермские жители, уходившие другими дорогами [262]…
У всех была радость, а в царской семье — горе. 18 ноября 1551 г. вторая дочка Ивана Васильевича умерла. Но, в отличие от первой, останки Марии были найдены в XX в. и химический анализ показал: содержание мышьяка в них в 45 раз превышало максимально допустимый уровень [70]. Царевну убили. Спрашивается, кому же мог помешать восьмимесячный младенец? Да еще и девочка, не способная наследовать престол? Никому. Но воспользовался ее смертью Сильвестр. Впоследствии Иван Грозный вспоминал об этом в послании к Курбскому: «А Курлятев чем меня лучше? Его дочерям всякое узорочье покупай (то благословенно и хорошо), а моим дочерям — проклято и за упокой» [263].
О возможной роли Курлятева мы поговорим позже, но именно Сильвестр внушал царю, что над его родом тяготеет проклятие, и смерть дочерей выставлялась подтверждением. Такими доводами «наставник» силился подчинить государя собственной воле. Очевидно, к его «грехам» добавилось и неподчинение на Стоглавом Соборе, отказ от секуляризации церковных и монастырских земель. Звучали и предсказания дальнейших бед, если государь не исправится.