Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 35)
У крестьян самыми тяжелыми повинностями считались ямская и «посоха». Первая означала, что они должны были по требованию властей бросать все дела, на своих телегах и лошадях везти почту или чиновников. По второй крестьян привлекали к военным перевозкам. Судебник заменил «посоху» посошным налогом — на эти деньги государство нанимало возчиков для обозов. Ямская повинность также заменялась денежным взносом, и Иван Васильевич учредил регулярную почту. Из добровольцев набирались ямщики, они получали оплату, должны были содержать станции с лошадьми, и извоз становился главным их промыслом. Царь развил и начинание своей матери по выкупу пленных у татар. Перевел его на постоянную основу, и для этого вводился новый налог, «полоняничные деньги».
Конечно, не сам Иван Васильевич провел всю работу по составлению новых законов. Над Судебником трудился целый коллектив. Но статьи, ограничивающие права и доходы крупных вотчинников, наместников, явно вышли не из-под пера бояр. Здесь дьяков и подьячих направлял лично государь. Учитывал жалобы, услышанные на Земском Соборе, поступавшие к нему в челобитных. Хотя и Боярская дума, советники «Избранной рады» не оставили создание Судебника без своего внимания. Закон о неприкосновенности личности должен был защищать простонародье от произвола знати. Но этим же законом могла пользоваться знать, чтобы избежать наказаний за те или иные проступки. В новом Судебнике были сохранены пункты, утвержденные дедом Ивана Васильевича в Судебнике 1497 г., о поручительстве «добрых людей». Об их свидетельствах на суде, если вина подозреваемого не доказана. О возможности «добрых людей» брать осужденного на поруки. Ну а разве бояре не могли претендовать на имя «добрых людей»? Они подтвердили законное право защищать представителей своей касты.
Историки отметили и статью 98. «А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, а как те дела с государеву докладу и со всех бояр приговору вершается, и те дела в сем Судебнике приписывати» [244]. В прежних законах такой статьи не было. Правда, в преамбуле указов использовалась формула: «Государь указал, и бояре приговорили». Но в новой статье тонкостями формулировки устанавливалась совсем иная суть. За государем остается лишь роль докладчика. А законы вводятся приговором «всех бояр», Боярской думы. Она официально превращалась в законодательный орган! Дума решает, принять или отклонить царские предложения. Такую статью исследователи справедливо считают плодом деятельности «Избранной рады», заложившей в Судебник скрытую мину. Причем принципиальную, «стратегическую». Получалось, что высшая власть принадлежит не царю, а Думе! [245]. Протащив подобную статью, можно было легко соглашаться на все остальное. В будущем, выбрав удобное время, другие статьи нетрудно было изменить.
Но пока такие вещи внедряли исподволь, незаметно для царя. Он был преисполнен энтузиазма и после Судебника взялся за преобразования в военной сфере. А личного военного опыта он набрался очень быстро. Подмечал и недостатки. Уже в 19 лет проявил редкую способность анализировать их, находить средства для их преодоления. Его воспоминания о местнической склоке воевод были свежими, он хотел предотвратить подобные случаи в будущем. На саму систему местничества Иван Васильевич не покушался. В ту эпоху она выглядела естественной — каждый человек осознавал себя в первую очередь членом того или иного рода. А роды были более знатные, менее знатные. Но царь упорядочил эту систему, чтобы она не рушила дисциплины.
Была установлена четкая иерархия воеводских «мест» в полках — Большом, Правой и Левой руки, Передовом, Сторожевом. И порядок старшинства должен учитываться только в прямом подчинении. Между теми начальниками, кто не был подчинен друг другу, местничество не допускалось. Запрещалось оно и в период ведения боевых действий. Ввводилось еще одно важное ограничение. Юные аристократы начинали службу в 15–16 лет. Они еще не могли сами командовать полками. Но и служить под началом менее знатных лиц отказывались. Отныне молодежь исключили из местнических правил. Она была обязана подчиняться менее родовитым воеводам, и «в том их отечеству порухи нет».
В походах царь увидел и низкие боевые качества ополченской пехоты — разношерстных «пищальников» из разных городов. Он повелел формировать первые в России регулярные воинские части — московских стрельцов. В них было решено зачислить 3 тысячи «выборных», то есть лучших пищальников. Они получали от казны оружие, боприпасы, им платили высокое по тем временам жалованье, 4 рубля в год. Чтобы поселить их, строилась отдельная слобода. Место было выбрано рядом с загородной царской резиденцией в Воробьеве. Ох, как не хватало Ивану Васильевичу этой слободы и стрельцов в 1547 г., когда в Воробьево нагрянули толпы бунтовщиков! Но стрельцы стали не только пехотой. На них возложили задачи поддержания порядка, они стали первой столичной полицией. И первыми профессиональными пожарными, борьба с пожарами тоже стала их обязанностью. А вот казаков, в отличие от пищальников, Иван Васильевич оценил высоко. Как раз после похода 1549–1550 гг. их начали широко и целенаправленно привлекать ко всем боевым операциям.
Реформы в войсках сразу же проверялись на практике. Поступили сведения, что на Русь намеревается напасть крымский хан. Царь поднял свои силы, 20 июля 1550 г. выступил к Коломне. Оттуда дошли до Рязани. Но Сахиб Гирей не появился. Не исключено, что узнал о готовности русских встретить его и отменил набег. Поход ограничился маневрами, проверками полков. Возможно, при этом осуществлялся набор стрельцов из городских пищальников. 23 августа Иван Васильевич вернулся в столицу.
Но в этом же походе у него возникла еще одна идея — создать свой персональный конный полк из лучших детей боярских. Придворную гвардию, которая будет постоянно находиться при нем, служить для экстренных поручений. Она могла стать и резервом, откуда государь будет черпать командные кадры.
В октябре Иван Васильевич издал указ о формировании «лучшей тысячи», поместья для нее требовалось выделить в радиусе 70 верст от Москвы. Повеление царя начали исполнять, дьяки составляли списки. Без сомнения, и борьба развернулась, попасть в такой полк хотелось многим. В «лучшую тысячу» набрали 1078 человек. Но такое новшество бояре сочли нежелательным. Не возражали, а просто спустили на тормозах. Во всех уездах, близких к Москве, для «лучшей тысячи»… «не нашли» земли. Так и похоронили идею [246]. Нет, наличие у царя сильной охраны, появление рядом с ним новых приближенных не устраивало его советников и бояр.
Зато влияние Сильвестра и Адашева в это время достигло максимального уровня. Поручение Адашеву принимать челобитные придало ему очень высокий статус — то ли царского секретаря, то ли главы его личной администрации. Он стал настоящим вельможей, перед ним заискивали. А Сильвестр удерживал Ивана Васильевича под своим наставничеством. 20 июля 1550 г., прямо перед выходом на крымцев, в царской семье случилось горе. Умерла дочка Анна. Сильвестр внушал: Господь по-прежнему карает государя, над ним все еще тяготеют «преступления» его предков и собственные грехи. Кстати, сам он о праведности не слишком заботился и денежки очень любил. Выписал в Москву сына Анфима. Сперва пристроил его по торговой части, а потом на выгоднейшее место, заведовать в казне таможенными сборами [247]. Это было «золотое дно».
А царя его советники принялись настраивать на реформы… Церкви. В духовной сфере вообще хватало проблем. Россия не так уж давно стала единой державой, и в церковных обычаях, обрядах, в разных землях сохранялись особенности. Разнобой царил в монастырских уставах. Но государю подбирали факты о неграмотных и неподготовленных священниках. О неподобающем поведении духовенства. О нарушениях монахами уставов, пьянстве. О том, что монастыри занимаются ростовщичеством, ссужают под проценты деньги, зерно, за долги отбирают землю. Да, такое тоже встречалось. Но подобные случаи подтасовывались, усугублялись, распространялись на всю Церковь, рисуя картины полной черноты и упадка.
А богатый купчина Сильвестр превратился вдруг в ярого «нестяжателя». Подталкивал Ивана Васильевича к тому же, к чему Вассиан Косой подводил его отца. К секуляризации церковной собственности. Внушал, что это и есть способ угодить Богу, очистить Православие от грехов и соблазнов, от служения Маммоне. Царя манили, насколько это будет выгодно для государства. Как повысятся доходы казны! Сколько детей боярских можно наделить поместьями за счет церковных земель (взять хотя бы «лучшую тысячу» — для нее земли нет, а у монастырей сколько угодно)! Обрабатывая царя, Сильвестр привлек еще и подкрепление — «старца» Артемия Пустынника.
Личность это была примечательная. Сперва он подвизался в Псковско-Печерском монастыре. Специально отправился в Ливонию, чтобы узнать о протестантских учениях, и как свидетельствовали современники, «и тамо веру их восхвалил» [248]. Вернувшись в Псков, он «недобро» толковал Священное Писание [249], и его обвинили в «Люторских расколах» [250]. Но Артемий ушел из Пскова в заволжские скиты, где хоронилась ересь жидовствующих. Поселился в Порфирьевом монастыре. Соблазнил здешних монахов, у него появились ученики — Феодосий Косой, Порфирий, Савва Шах, Иоасаф Белобаев. О нем пошла слава «старца», чуть ли не пророка, «всеми людьми видим бысть, и ближними, и дальними» [251]. Сильвестр, как выяснилось, поддерживал с ним связи. В 1550 г. вызвал его из «пустыней», представил царю. Причем было уже известно, что Артемия по протекции Сильвестра прочат на почетнейший пост, игуменом Троице-Сергиева монастыря! Первого по рангу в России! Из настоятелей этого монастыря открывалась дорога даже к митрополичьему престолу. А Ивану Васильевичу «старец» принялся втолковывать то же самое — необходимо конфисковать церковные и монастырские земли.