Валерий Сергеев – «От тюрьмы да от чумы…». Путь доктора Коффера (страница 7)
Однако… чтение книг и зубрёжка медицинских терминов не давали желаемой полноты знаний. Нам, студентам, для изучения строения и работы человеческого тела было крайне необходимо вскрывать мертвецов. Как говорил профессор Клодт: «
И вот, по прошествии года с тех пор, как я воткнул в свой домашний сюртучок булавку (8), мы, на факультете медицины, взялись за ланцеты…
Историки медицины подтвердят, что во все века чаще всего объектами медицинских экспериментов становились животные. Исследования на них проводили такие корифеи, как Гален, Везалий, Гарвей и многие другие. Но было огромное неудобство в работе – это реакция животных на боль, причиняемую ножом. Правда, давно был открыт способ, как удалить эту помеху: следовало всего лишь проделать отверстие в горле животного или перерезать ему гортанный нерв.
Однако человеческая совесть подсказывала нам, что всякое страдание, причинённое другому существу – безнравственно, поэтому при любой возможности мы старались препарировать тела умерших людей…«К сожалению, в трупе нет движения, а всякое движение лучше наблюдать на живом существе… – театрально вздыхал профессор Клодт, добавляя при этом: – И всё же, хвала Господу, нам иногда позволяют проводить занятия с трупами для изучения человеческого организма…»
Примерно раз в год на медицинский факультет Альбертины доставляли тело казнённого палачом человека. По такому случаю нас собирали в специальном помещении, возвышенно называемом «анатомическим театром», центром которого был широкий стол, на котором располагался объект для препарирования. Вооружённый острым ланцетом преподаватель потрошил труп сам, и охотно предлагал сделать это нам, студентам. «Судя по цвету кожи и нездоровой худобе, данный человек страдал болезнью желудка, – например, говорил нам магистр Иоганн Альтмеер, когда мы приступали к подобным исследованиям. – Давайте взглянем на него изнутри и попробуем определить, что послужило причиной подобного недуга. Внимание, господа студенты, я делаю надрез брюшной стенки и предъявляю вам желудок умершего. Кто там отворачивается, господа бурши? Смелее, подходите поближе… Вы видите, каково состояние этого важного человеческого органа? Он похож на надгрызенное яблоко… А теперь, студент Петер Коффер, возьмите ланцет и извлеките нам на обозрение печень этого несчастного…» И я, поначалу, судорожно сдерживая рвотные позывы, брезгливо подходил к лежащему на столе трупу, всеми силами стараясь не смотреть ему в лицо…
Как бы отвратительно не выглядели подобные эксперименты, все понимали, что они необходимы. Со временем, мы привыкли к виду разрезанного человеческого тела и его мерзкому запаху, тем более, что внутри обычно находилась масса интереснейших вещей… «А ведь когда-то это тело жило, двигалось, было тёплым, – думал я. – Оно что-то чувствовало, кого-то любило, нуждалось в одежде и пище, требовало отдыха и утешения…»
Особое «пристрастие» к препарированию трупов имел профессор Майбах. Тот самый, который взял меня под свою опеку и за что я, собственно говоря, был благодарен ему. Но его интересовали не столь внутренние органы, сколь таинственное место, где могла находиться животворящая жизненная энергия, некая
По прошествии некоторого времени, медицина захватила меня с головой, руками и ногами. Как и предсказывал тот же Майбах, на каком-то этапе у меня начали «фонтанировать» собственные идеи, я стремился к знаниям, как загнанный олень на водопой… «Устройство» человеческого организма, взаимодействие отдельных его частей, выполняемые ими функции, а также их возможные нарушения, интересовали меня всё больше и больше. Заметив мою любознательность, ко мне как-то подошёл магистр Кольтенброк.
– Петер Коффер, – обратился он ко мне. – Желаешь ли ты чаще бывать в анатомическом театре, дабы полнее и основательнее изучить строение человеческого тела?
Магистр Михель Кольтенброк был сухощавым человеком лет тридцати, начавшим рано лысеть. Оставшиеся у него жидкие пряди волос он прикрывал париком. Его тёмные глаза смотрели на каждого, казалось, с подозрением, но это только казалось, поскольку сам он был человеком бесхитростным, простодушным и не желающим никому худого. Он чрезвычайно много знал и был хорошим преподавателем. Ему не терпелось получить профессорскую должность, и все мы были уверены, что рано или поздно он своего добьётся.
– Рассматривая и препарируя человеческое тело всего лишь раз в году, это – если официально, – продолжал он, – много ли знаний получишь, выглядывая из-за спин своих товарищей?..
Я молчал, собираясь с мыслями.
– Но многие учёные люди, как на Западе, так и на Востоке, умеют находить трупы для подобных упражнений, обходя существующие запреты, и пополнять свои знания, проводя с ними медицинские эксперименты… И это происходит на протяжении целых столетий!.. Ты понимаешь, к чему я клоню? – Его чёрные глаза зажглись каким-то неестественным огнём.
– Понимаю, – ответил я. – И – остерегаюсь. Ведь это – незаконно. За такие деяния грозит суровое наказание…
– Конечно, – магистр положил руку мне на плечо. – Ведь это – богохульство… Отойдём-ка в сторонку… Возьми книгу и раскрой её. Пусть все думают, что мы говорим об искусстве Галена…
Мы отошли в сторону от коридора, по которому степенно прогуливались педагоги и шумными ватагами передвигались студенты.
– Но если за дело взяться с умом…, – голос Кольтенброка стал тихим, даже вкрадчивым, – то можно избежать любых неприятностей. Пойми, нам, лекарям, без знаний об устройстве человеческого организма, нечего делать на стезе врачевания! Если ты умеешь хранить тайны, я тебе расскажу кое-что про нас, людей, которые добывают трупы и умеют сделать процесс изучения анатомии человека, при его незаменимости, ещё и незаметным!
Меня одновременно озадачили и порадовали слова магистра. Ведь так хотелось выяснить для себя некоторые вопросы, касающиеся «внутреннего мира» человека, и тут неожиданно поступает такое заманчивое предложение! К тому же, я уже слышал, что у процесса приобретения трупа для его последующего препарирования и изучения анатомии есть и неофициальная сторона, более доступная и дешёвая, хотя и менее безопасная…
– Я согласен, – вырвалось у меня. – Что нужно делать?
Магистр облегчённо вздохнул и улыбнулся.
– Я знал, что ты неглупый парень, Петер Коффер. Ты ведь состоишь в братстве Пруссия? – уточнил он. – Ваша компания собирается в Альтштадте в трактире «Усы сома»? Я и мои сторонники будем ждать тебя там в семь вечера. Приходи и мы поговорим обо всём более обстоятельно…
За два с небольшим года, проведённых мною в Альбертине, я освоил все прилегающие к ней окрестности. Путь на Альтштадт лежит с Кнайпхофа по Лавочному мосту. Далее, по улице Хлебных лавок, мимо ратуши и чуть левее, в сторону крепостной стены располагается церковь святого Николая, за нею – рыночная площадь и неподалёку – трактир «Усы сома». На севере Альтштадта расположен Королевский замок, огромное и величественное сооружение, построенное тевтонцами ещё в XIII веке, а на востоке – Лёбенихт, за которым разбросаны постройки Закхайма.
Если Альтштадт и Лёбенихт – это города-мастера, то Закхайм – наверняка, подмастерье. Окраина для подсобных работ, я так назвал бы район, где располагалось место моего проживания. В восточной части пригорода находились Закхаймские ворота, которые возвели сто лет назад вместе с вальными сооружениями, защищающими город. Здесь же расположена Сиротская площадь, где стоит Королевский сиротский дом. Дом Шпеера со студенческим приютом находится ближе к набережной. Население здесь, как заметил ещё профессор Майбах, когда впервые привёл меня сюда, и впрямь было разношёрстным. Кроме немцев, было полно пруссов и литовцев, много людей приехали из разных стран Европы – французы, венгры, поляки…
В округе находилось много мастерских – кожевенных, обувных, оружейных, швейных и других, а также великое множество фахверков. Здесь, в Закхайме, складировались и взвешивались все товары, перемещающиеся по Прегелю. Поэтому особое место среди местного рабочего люда занимали грузчики. В основном, это были литовцы – шумные, крикливые и яростные в драках. А потасовки и скандалы здесь случались довольно часто. Вечерами грузчики напивались в трактирах, и тогда покой местным жителям виделся только во сне.