Валерий Сабитов – Литературный оверлок. Выпуск № 3 / 2018 (страница 10)

Без неприятия она принимала редкие визиты Захара Беркутова, давнего товарища Юрия. Она по-прежнему свежо и ярко помнила годы, когда они, всегда втроем, любили прогуливаться по окрестным лесам: то за грибами, то по ягоды… Воспоминания о далёком и были главным в их беседах за самоваром в хате Анастасии.

Сторонясь людей, она перестала ходить в церковь. В последнее время замечала странный, озабоченный взгляд отца Александра при встречах, казавшихся ей случайными. При столкновениях с ним она пугалась, односложно отвечала на вопросы, старалась побыстрее вернуться домой. Отец Александр с явным осуждением оглядывал её привычный наряд, составленный из тканей тёмной окраски. Как ему объяснить, что тяготят её яркие и модные вещи, не соответствуют они настрою. Она чувствовала себя виноватой. Но в чём? – задавала себе вопрос. Оставаясь одна, старалась отбросить беспокоящие мысли и забыть поскорее слова и выражение глаз священника, к которому всегда испытывала симпатию и уважение.

Конечно, осуждение её образа жизни высказывал не только он. Поначалу это злило, потом она остыла, обрела спокойствие и окончательно отдалилась от не воспринимающего её человеческого мира.

Когда становилось особенно невмоготу, Анастасия шла к своей Поляне. Вначале она была общей для троих, потом Беркут уехал в свою школу МВД, и Поляна встречала её с Юрием. Здесь, у березы, неожиданно для себя, она согласилась стать его женой.

Медовый месяц пролетел как один день. Захара Беркута не было на свадьбе, не приехал он и проводить Юрия в армию. Да и приглашали ли его? Поначалу Анастасия чувствовала себя обманщицей. Но ведь она ничего не обещала Захару, когда он уезжал в область, а сам он ни о чем не просил и не предлагал.

Чувство вины ушло быстро, вытесненное вначале известием о том, что внезапная чужая война без следа проглотила Юрия, затем женитьбой Захара, его счастливо сложившейся семейной жизнью. Беркут вернулся в Боровое, она его часто видела, радовалась его счастью, горько плакала от той радости, пока не поняла: всё изменилось и все изменились.

Внутри у неё остался один Юрий, и не было сил расстаться с памятью о нём, а скоро и желания не стало что-либо менять. Так она сотворила себе идола из человека, навсегда ушедшего из жизни, но насильно удерживаемого ею в себе для себя.

А в окружающем мире единственной любовью стала Поляна, знакомая до мелочей, хранительница воспоминаний и надежд. Никто, кроме Поляны, её не понимал, не воспринимал такой, какая она есть. Только здесь она сбрасывала свою привычную траурную скорлупу и снова становилась женственной и беззащитной. Она целовала траву, желтоватую шершаво-кожистую бересту любимой их березки, которая за прошедшие годы вытянулась и окрепла. Она нежно говорила с кустами и старым пнем, оставшимся от разбитого молнией могучего дуба, шептала им такие слова, которые от неё никогда никто не слышал. Она рассказала Поляне всё, что знала о Юрии, обо всей их короткой, сверкнувшей и исчезнувшей как молния, убившая дуб, совместной жизни. Она будто стремилась поместить образ Юрия в память Поляны, запечатлеть в травинках, цветочках все подробности его жизни так, как она запомнила. За годы и Поляна отпечаталась в её памяти как на фотопластинке. Никто не знал об их отношениях, никто не догадывался, чем они стали друг для друга.

Анастасия могла в любой момент без труда воспроизвести перед глазами Поляну, научилась оттуда видеть всё вокруг, находясь в это время в любом месте: дома, в магазине или библиотеке. В такие минуты ей становилось и страшно, – она помнила репутацию Ведьмина холма, – и радостно: у нее, у Анастасии Ляховой, своя тайна, неизвестная другим, своя надежда, своя вера. Этим она и держалась: рано или поздно, но он придёт, тот человек, который ей нужен и которому нужна она.

С прошлого лета она стала замечать в своих видениях, как по краю, по самым границам её Поляны, клубится, клочковатится прозрачно-голубой туман. Иногда Анастасия видела в нем скопления зёрнышек, похожих на стеклянные бусинки. Частички диковинного тумана, наполненные лазоревым сиянием, перемещались в воздухе, не соприкасаясь, и сплетались в разные формы. Наблюдая за ними, Анастасия думала, что они ищут для себя удобное место и расположение. Совсем как люди. Наплывая на желтоватые звёздочки зверобоя и синие пятнышки цикория, голубой туман превращался в рыбацкий невод, передвигался дальше вверх и в голубом кружении обнимал ячеями ствол любимой берёзы. Окутав березу, туман ненадолго замирал в неподвижности. И наступала завораживающая тишина, через которую пробивался вдруг шорох; и вот уже странный шепот, кто-то где-то говорит быстро-быстро, и нечто важное для Анастасии. Может быть, то берёза рассказывает голубой сети об Анастасии, обо всём, что знает о ней и от неё.

Но далеко Поляна, и не может она ни словечка разобрать. Понимает Анастасия, что виноват во всём голубой туман, хочет она коснуться его, покачивает веточкой березы. А потревоженный туман тут же опускается на траву и уплывает куда-то за кусты шиповника, не раскрывая своей тайны.

Губы Анастасии дрожат, пальцы рук белеют от напряжения.

Нечасто видится ей этот странный туман, которого воочию она на Поляне ни разу не замечала. Да после многими ночами снятся незапоминающиеся сны, оставляя чувство невыразимой тоски, а внутренний слух слышит иногда такое, что и на язык человеческий не перевести. Как след самолета в небе: сам самолет пролетел давно, не видно и не слышно его, а след все белеет, указывая куда-то за горизонт, рассыпаясь медленно, неторопливо, сам по себе. Глядя на этот след, никто не скажет, кто и зачем его оставил, какие радости и страхи таили в себе пассажиры самолета.

Не только печаль оставлял после себя загадочный туман, обнимающий берёзу. Ещё он крепил надежду, будил ожидание встречи. И ещё приходил ужас перед чем-то, доводящий до исступления.

В такие тяжкие минуты проклинала себя Анастасия, свою нескладную жизнь, которая могла бы повернуться по-другому. И почему Захар Беркут так не вовремя отправился в школу милиции, и почему он не провалился на экзаменах?

Становилось легче, и Анастасия отгоняла слабость, вспоминала Юрия и свою верность. Верность оставшемуся в невозвращаемой юности. Невозвратимой… Но нет! Нет, нет и нет! Пропавшие без вести возвращаются, это Анастасия помнит твердо.

Ляхов Юрий Герасимович… И почему он так крепко запал ей в душу, почему она вся живёт ожиданием его? Ведь, как оказалось однажды, она его и не помнит почти. Открытие потрясло. Она не выходила из пятистенки, отстроенной ещё до Великой войны, дня три. Всё пыталась вспомнить его лицо, его манеру разговаривать, его любимые блюда, одежду… Ничего в памяти не находилось. Убрать единственную фотографию, – и совсем ничего не останется. Пустота! Анастасия прижимала к груди холодное стекло и шептала что-то нежное и бессловесное. Как признаться себе в любви к пустоте? Ведь только язычник способен любить холодный камень, неживое, и поклоняться ему.

Поляна всегда напоминала ей уходящее в бездну памяти. Только на Поляне звучал знакомый голос: «Что бы ни случилось… запомни, что бы ни случилось, я вернусь. Я вернусь. Ты дождись меня, Настя… Дождись…». Проходили годы, голос звучал не тускнея. Оживали воспоминания. Те самые воспоминания, что не хотели к ней приходить там, внизу, в Боровом.

Она обнимала берёзу и ясно виделся день, в который Юра поранил себе правое плечо. Втроем, как всегда с Беркутом, они ныряли в Чистую с крутого откоса, под которым в глубокой прозрачной яме водились раки. Есть ли они там сейчас? Кто мог знать, что с берега прямо в ту их яму кто-то бросил ставшую ненужной сломанную косу?

Она искала и рвала морщившиеся от сопротивления листья подорожника, Захар распускал на полосы свою рубашку. Остался шрам, который Юра любил всем показывать, считая, что настоящий мужчина обязан иметь шрамы. Он очень хотел стать настоящим мужчиной.

…Уж и не помнит Анастасия точно, с какого дня-месяца такое повелось: как ей становится невмоготу, одевается она, выходит из дому, закрывает двери-калитки, поворачивает направо и идёт к лесу. Через пятьдесят шагов кончается Республиканская, главная улица села, и начинается тропинка, что крутым изгибом выводит через лес на шоссе. До шоссе далеко, километров пять-шесть. А на самой излучине-изгибе тропинки – её Поляна. Отрываясь от села, тропа проходит меж дубов, клёнов, белых тополей и берёз, пока не достигнет высоких кустов колючего боярышника, стражей Поляны. Дальше тропинка, поднимаясь по склону холма, пробирается через редкие невысокие кустики шиповника, оставляя их по левую руку. А справа, – густые заросли красной смородины. Анастасия машет им рукой и идёт дальше. На другом склоне растет сладкая малина, красная и белая; не доходя до малинника, она останавливается у громадного, почти в её рост дубового пня. От него по густому разнотравью сворачивает с тропинки направо, к светящейся навстречу берёзе. Там, у берёзы, её место. Их место…

Поласкав берёзу словом, погладив её упругую девичью кожу, Анастасия садится, чувствуя спиной теплоту ствола. Слушая ласковый шелест листьев, она закрывает глаза и сидит так долго, успокаиваясь и обновляясь. Сквозь опущенные веки она по-прежнему чётко видит всё кругом. Поляна ничего не скрывает от неё.