Валерий Рябинин – Последний выбор князя Василько (страница 3)

«Дедушка», – подумал княжич, хотя видел грозного владыку всего два раза в жизни. Огромный был человек – плечи не проходили в дверь, голос гремел, как труба. А теперь лежит тихий, руки на груди сложены, лицо восковое.

– Вечная память! – возгласил митрополит.

– Вечная память! – подхватили певчие.

Князь Константин наклонился к сыну, шепнул:

– Поклонись деду, сын. Пусть все видят, что внук Великого Гнезда здесь.

Василько подошел к гробу, поклонился в пояс. Мертвец казался чужим – где грозные брови, где орлиный взгляд? Только седая борода та же, расчесанная, умащенная.

После отпевания – поминальный обед в палатах. Съехались князья со всей Северо-Восточной Руси. Восемь сыновей Всеволода сидели за одним столом – Константин, Юрий, Ярослав, Святослав, Иван, Владимир… Василько сбился со счета.

Василько сидел за детским столом с другими княжичами. Ели молча – даже дети чувствовали напряжение. Только младший Святославич, пятилетний, громко требовал еще меду.Разговор за столом шел тихий, осторожный. Все понимали – теперь, когда отца не стало, начнется дележ. Не наследства – власти. Кому Владимир, кому Суздаль, кому малые города? – Тише ты! – одернул его старший брат. – Не видишь – отцы наши думу думают?

И правда – взрослые князья о чем-то шептались, хмурились, качали головами. Василько видел, как отец с дядей Юрием переглядываются. Оба – старшие сыновья Всеволода, оба готовы вцепиться в главный стол, как волки в добычу.

Василька привели с собой – пусть княжич привыкает. Усадили на лавку в углу, дали деревянного коня.Через месяц после похорон деда князь Константин созвал бояр на совет. Собрались во владимирской гриднице – огромной палате с расписным потолком. За длинным столом сидели знатнейшие мужи: седобородый Гюрята, молодой Творимирич, воеводы, тысяцкие.

– Господа бояре, – начал Константин. – Отец наш преставился, царствие ему небесное. Теперь решать – кому на Владимирском столе сидеть.

– По завещанию покойного великого князя, – встал Юрий, – стол Владимирский – мой. При свидетелях сказано, в грамоте записано.

– Завещание против обычая идет! – возразил Константин. – Испокон веку старшему сыну – старший стол. Я старший – мне и княжить.

– Ты сам говорил, брат, что Ростовом править хочешь. Так правь Ростовом, а Владимир – мне оставь.

– И Ростовом, и Владимиром править могу! Как батюшка правил!

Голоса становились громче. Бояре переглядывались – не с тревогой, а с расчетом. Чью сторону выгоднее принять?

Василько слушал, но мало что понимал. Взрослые слова – "стол", "удел", "старшинство" – кружились в голове. Скучно стало. Тихонько сполз с лавки, нырнул под стол – там можно спрятаться в своем мире.

Под столом было свое царство. Полумрак, пахло воском от свечей и кожей от сапог. Сверху доносились уже почти крики:

– Война будет, коли не уступишь!

– Сам войны хочешь, Константин!

– Братоубийство на Руси начнется!

– Бог рассудит, кто прав!

Василько достал из-за пазухи уголек. Нашел под ногами дощечку от сломанной лавки. Начал рисовать то, что слышал. Вот меч – кривой, с зазубринами. Вот еще меч – прямой, грозный. Мечи скрестились. Вокруг – лица, злые, с оскаленными зубами. Война получалась.

Увлекся, не заметил, как голоса стихли. Вдруг скатерть приподнялась. Отец присел на корточки, заглянул под стол:

– Ты что там делаешь, Василёк? Покажи.

Взял рисунок, долго разглядывал каракули. Лицо его было не печальным, а жестким, усталым.

– Что это, сынок?

– Война, батюшка, – прошептал Василько. – Я слышал…

Константин тяжело вздохнул, но не для того, чтобы жалеть. Это был вздох человека, принимающего неизбежное.

– Верно слышал. Вылезай. Совет окончен.

Он помог сыну выбраться. Бояре уже расходились, лица хмурые. Дядя Юрий стоял у двери, смотрел на брата тяжелым взглядом. Увидел Василька и лицо его не смягчилось.

– Племянничек, расти. Может, в тебе разума больше будет, чем в отце твоем.

И вышел, хлопнув дверью.

Зима того года выдалась суровой. В декабре ударили такие морозы, что птицы падали на лету. Однажды вечером, когда метель разыгралась не на шутку, а в тереме было душно и пахло ладаном, княжич решил доказать няньке и самому себе, что он не боится ни тьмы, ни вьюги. Выскользнул из терема.

Сначала было весело бежать по рыхлому снегу, подставляя лицо колючим снежинкам. Он побрел вдоль высокой тесовой стены, все дальше от ворот, пока огни дома не скрылись за снежной завесой. Внезапно веселье прошло. Он оглянулся. Кругом была только воющая белая пустота. Заблудился.

– Мама! – крикнул Василько. – Нянька Домна!

Но крик утонул в реве ветра. Холод пробирался под шубейку, пальцы на ногах онемели. Стало по-настоящему страшно.

И тут из метели, словно вырос из сугроба, шагнул человек. Высокий, в медвежьем тулупе, с темной бородой, покрытой инеем. Он не спешил, не суетился, просто появился.

– Княжич? – голос был низкий, спокойный, без удивления.

– Я… я заблудился…

– Вижу. Далеко забрел. – Мужчина шагнул ближе. Его глаза в полумраке казались светлыми и очень внимательными. – Негоже наследнику в метель одному гулять.

Он без лишних слов подхватил мальчика на руки. От него пахло снегом, кожей и спокойной силой.

– А ты кто, дядька?

– Ратибор. Отцу твоему служу. В дозоре был. – Он нес легко, будто Василько был пушинкой, и шел уверенно, словно видел дорогу сквозь метель. – Дозорный должен видеть все. Даже маленьких князей, что ищут приключений в непогоду.

Скоро впереди замерцали огни города. У ворот стража всполошилась:

– Княжича нашли! Живой!

В тереме был переполох. Мать плакала, отец хмурился. Василька отругали, напоили горячим сбитнем, уложили спать.

А Ратибор остался в памяти – молчаливый, надежный, как крепостная стена. Первый защитник в первой беде.

На княжеском дворе собрались дети бояр и дружинников. Снег утоптали до твердости, место для игр расчистили. Пятилетний Василько стоял в стороне, у крыльца. Одет он был строже других – праздничная рубаха с поясом, за которым висел игрушечный ножик в кожаных ножнах.

– Эй, княжич! – окликнул его рослый мальчишка лет шести. – Чего стоишь, как истукан? Иди к нам!

Василько узнал его – Митька, сын боярина Творимирича.

– Не положено, – буркнул Василько.

– Положено-не положено, – передразнил Митька, и другие мальчишки захихикали. – Боишься, что ли? Маменькин сынок?

Слова кольнули как иголкой.

– Не боюсь!

– Тогда борись со мной, – предложил Митька. – Кто кого повалит. По-честному.

Остальные дети притихли, образовали круг. Василько глянул на окна терема – не видит ли нянька Домна и сбросил шапку, развязал пояс с ножиком.

– Становлюсь!

Сошлись на утоптанном пятачке. Митька был выше, как-то шире, руки длиннее. Первый толчок – Василько увернулся. Второй захват – тут уж не увернешься. Митька схватил крепко, потянул на себя. Василько полетел в снег, увлекая за собой противника.

Покатились, барахтаясь. Снег набился за шиворот, в рукава, в уши. Но Митька был сильнее. Наконец он навалился сверху всем весом, прижал Василька к снегу.

– Сдавайся! – пыхтел он.

Василько лежал, уставившись в серое зимнее небо. Хотелось выть от унижения. Проиграл! Князь, а проиграл боярскому сыну! В голове зазвучал мамин голос: «Князь не плачет при людях, Василек».

– Не сдамся! – прохрипел он сквозь стиснутые зубы.

Митька удивленно посмотрел на него. Ожидал слез, угроз, криков. А этот лежал, как маленький волчонок, – побежденный, но не сломленный.

– Ладно, – сказал Митька, отпуская его. – Хватит.