Валерий Пылаев – Молот Пограничья. Книга VI (страница 5)

Сокол едва слышно усмехнулся. Видимо, тоже заметил, как изящно его величество ввернул в надгробную речь то, о чем не не просил Буровин — и при этом умолчал, о чем Буровин просил. Крепости уже не первый год не хватало людей — однако Москва оставалась глуха и слепа. Рапорты полковника наверняка пылились где-то в кабинетах или даже покоились под ножками столов и кресел, сложенные в восемь раз… до недавнего времени.

Как говорят местные — пока жареный петух не клюнул.

— Когда Тайга обрушилась на Орешек армией мертвецов, полковник не отступил. Мне докладывали — и я своими глазами видел! — что он до последнего оставался на стенах. Командовал, направлял, принимал решения в условиях, которые трудно назвать иначе как чудовищными. Буровин погиб. — Император опустил голову — Так же как жил — на боевом посту. Как солдат. Как человек, который знал свой долг и не нуждался в напоминаниях.

Женщина лет пятидесяти в первом ряду зарыдала, и девушка — то ли дочь, то ли племянница Буровина — осторожно взяла ее под руку.

— Может, потери оказались не не такими ужасающими, какими они могли бы быть, именно благодаря его жертве. И благодаря тем, кто встал на защиту города бок о бок с солдатами и офицерами крепости. Достойные будут награждены. — Голос императора на мгновение взвился стальной звенящей нотой — и тут же снова стих. — Однако сегодня — не время. Город и Отечество прощаются со своим защитником — полковником Буровиным. И пусть земля ему будет пухом.

Залп. Солдаты почетного караула направили штуцера в небо, и двенадцать стволов ударили разом. Громко, хлестко, будто бы в один голос. Дым поднялся столбами, и запах пороха тут же перебил все — землю, хвою и венки. Защелкали затворы, и на снег полетели горячие гильзы.

Второй залп, третий. И тишина — звенящая, с привкусом металла. Я попытался мысленно отсчитать положенную для молчания минуту, и не успел — император заговорил чуть раньше. Но вряд ли оттого, что спешил — просто не видел особого смысла соблюдать церемониал неукоснительно.

И правда — зачем? Мертвым все равно нет дела до почестей, а живые наверняка уже успели замерзнуть, стоя неподвижно.

— Но Буровин был не единственным, кто отдал жизнь за город. Мы также должны почтить и простых бойцов, и тех, кто не носил погоны. — Император развернул гербовый лист и начал читать имена. С паузой, ровным голосом. — Гладышев Семен Юрьевич, рядовой…

Цифры я уже и так знал: двадцать пять убитых, двенадцать тяжелораненых. Для боя с толпой мертвецов в четыре с лишним тысячи голов — не так уж и плохо. Упыри страшны в ближнем бою, но уворачиваться от пуль, к счастью, пока еще не научились.

Больше всех досталось солдатам, а новгородцы потеряли всего пятерых, из которых один просто зачем-то встал у казенной части орудия в момент выстрела — дурацкая смерть.

Горчаков с Друцким и вовсе обошлись без потерь, да и нашим, можно сказать, повезло: Гусю полудохлый волк разодрал ногу от колена до лодыжки, а Василий в свалке получил по затылку прикладом от своих же. Не самая плохая математика — особенно если учесть, чем все могло закончиться, вздумай мамонт повернуть к мосту, а не к крепости.

— Вечная память героям. — Император сложил список. Осторожно, будто тот мог еще понадобиться. — А городу — вечная слава.

Когда земля глухо стукнула о крышку гроба, толпа тут же начала расходиться. Первым удалился сам государь, за ним тут же потянулись князья и столичные генералы, а потом и публика попроще. Местные офицеры явно намеревались поскорее вернуться к своим делам.

Впрочем, уходили не все. Кто-то задержался у могилы — по делу или просто потому, что считал нужным постоять еще немного. И кладбище понемногу превращалось в нечто среднее между приемом и поминками: люди сбивались в кучки, разговаривали, кивали друг другу. Голоса звучали приглушенно, как и подобает — однако скорбь уже успела уступить место светской суете, разве что чуть менее нарядной, чем обычно.

Ко мне тоже подходили. Не с дочерьми на выданье, слава Матери — это было бы слишком даже для самых честолюбивых отцов семейств — но с «позвольте выразить» и прочими учтивостями, от которых понемногу сводило скулы. Едва знакомый барон с багровым носом жал руку так, будто мы с ним были добрыми друзьями с самого моего детства. Пожилой полковник из свиты императора бормотал комплименты с видом человека, который привык бормотать их по десятку в час. Какой-то чин из урядников потоптался рядом, но подойти так и не решился — и на том спасибо.

А с барышнями неплохо управился Сокол. И делал это с такой обходительностью, что они расплывались в благодарных улыбках — и только потом, шагов через двадцать, начинали смутно подозревать, что разговор так и не состоялся.

Орлов на прощание кивнул мне через головы — коротко, по-деловому, без единого лишнего слова. Я кивнул в ответ: весь разговор уместился в два движения и занял от силы секунду. Идеальная беседа — особенно по сравнению с до сих пор бродящими вокруг баронами, купцами и еще Матерь знает кем. Они никак не желали окончательно расходиться и мельтешили так, что я не сразу разглядел за их спинами неподвижную фигуру.

Урусов стоял чуть поодаль. С саблей на боку, в парадной форме с портупеей и блестящими позолотой пуговицами. И с таким выражением лица, будто никак не мог решить, что ему делать — то ли отправиться восвояси, то ли все же подойти и поздороваться.

— И чего это он глазеет? — Сокол прищурился, разглядывая застывшую фигуру капитана. — Видать, надо чего-то…

— Почему бы и нет? — Я пожал плечами. — Уж точно не хуже, чем барышни и их папаши.

Я приблизился к Урусову сам, и только сейчас сообразил, что именно изменилось: на его плечах красовались три большие полковничьи звезды вместо маленьких капитанских — новые, с фабричным блеском. И орден на груди — белый с алым крест с серебряной каймой. Я не слишком хорошо разбирался в наградах, но эта определенно выглядела солидно.

Пожалуй, даже слишком для того, кто позволил невесть откуда взявшемуся юнцу командовать обороной крепости, а сам молча взялся за картечницу. Видимо, солдаты и офицеры все же сумели удержать языки за зубами, и до ушей императора и столичных генералов лишние разговоры так и не дошли.

— Доброго дня, ваше благородие. — Я с улыбкой взглянул на погоны. — Похоже, слухи не врут. Вас назначили командовать гарнизоном?

— Как видите. — Урусов чуть склонил голову. — Ваше сиятельство, знаю, что я обязан вам и жизнью, и… всем этим. И должен принести свои извинения…

— В последнее время вы и так делаете это слишком часто.

Я все-таки не удержался от ехидства — и тут же мысленно выругал себя за это. Может, Урусов и не заслужил наград, однако издеваться уж точно было ни к чему — бедняга и без того выглядел так, будто каждая полковничья звезда на погонах весила не меньше пуда.

— Увы, это так, — вздохнул он. — Однако обстоятельства вновь вынуждают обратиться к вам с просьбой.

— Держать язык за зубами? — Я махнул рукой. — Можете не беспокоиться. Мне нет нужды губить вашу карьеру. И к тому же это было бы попросту глупо. Вы хороший солдат и уж точно не самый плохой офицер.

— Хотелось бы в это верить, ваше сиятельство. — Урусов улыбнулся. Благодарно, но при этом как-то неуверенно, будто все еще не до конца поверил в мою доброту: — Однако просьба касается совсем другого.

— Слушаю. — Я пожал плечами. — Хватит ходить вокруг да около, капи… то есть, полковник.

— Мы с офицерами собираемся поохотиться. Завтра на рассвете. Егеря доложили, что на том берегу объявилась еще одна крупная тварь. — Тон Урусова изменился — тут же стал ровным и деловым, будто его благородие только что и не был готов каяться во всех смертных грехах. — Не желаете составить нам компанию?

Глава 4

Ножны упирались в пол между ног — не слишком удобно, зато надежно. Разлучник чуть подрагивал вместе с машиной, и рукоять, обмотанная потемневшей от времени кожей, покачивалась где-то на уровне груди, то и дело задевая кирасу. Легкую, самодельную — несколько пластин кресбулата на ремнях и кольчуга от плеч до локтя.

Для серьезной драки такая, конечно, не годилась, а вот на охоту — в самый раз. Вряд ли какая-нибудь тварь, пусть даже с аспектом, успеет проковырять металл, прежде, чем я ее прикончу.

Как ни странно, везти нас Урусов взялся сам. То ли решил таким образом оказать уважение дорогому гостю, то ли просто хотел обойтись без лишних глаз и ушей. Судя по тому, как часто его благородие оборачивался и хмуро поглядывал на устроившегося на заднем сидении пассажира — скорее второе.

Аскольда это, впрочем, нисколько не смущало. Он сидел так, будто проглотил аршин, и старательно не подавал виду, что до невозможности гордится тем, что князь — то есть, я — взял на охоту именно его. Не балагура Жихаря, не Сокола, не Седого, который из «холланда» запросто попадал в игральную карту хоть с двух сотен шагов. И не здоровяка Рамиля, способного голыми руками забороть небольшого некромедведя — а его, Аскольда Ольгердовича Горчакова.

Впрочем, выбор у меня был невелик. Приехать к Урусову с гриднями означало бы одно из двух: либо я не доверяю ему и его людям, либо не умею держать язык за зубами. И то, и другое непременно обидело бы новоиспеченного коменданта, а портить с ним отношения в мои планы пока не входило.