Валерий Пылаев – Молот Пограничья. Книга VI (страница 27)
— Матерь милосердная… ладно! — выдохнул он наконец. Тихо, так, что даже я едва услышал. — Ладно, ваше сиятельство. Чего вы от меня хотите?
— Ну вот, — улыбнулся я. — Другой разговор. Для начала — вольноопределяющихся. Тех, кто согласится оставить службу и перейти в мою дружину.
Аскольд, стоявший чуть поодаль, смотрел на нас с выражением, которое я прочитал без труда. Ему явно не нравилось наблюдать, как князь Костров торгуется, будто купец на ярмарке — старик Горчаков воспитывал воина, а не дельца… Впрочем, может, как раз поэтому и отправил сына учиться у меня — в том числе и такому скучному и недостойному занятию.
Как я сам сказал всего каких-то несколько минут назад, быть князем — это не только вести дружину в бой.
— Тех, кто согласится перейти из гарнизона к вам… То есть —
— Пожалуй. Картечницы, штуцера и патроны я куплю и сам, орудия нужнее в крепости — нельзя же оставлять город без защиты. А больше здесь взять нечего.
Урусов снова вздохнул. Тоскливо и недовольно — как и положено человеку, которого только что ограбили. Но впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то, кроме усталости и раздражения.
— Вообще-то кое-что есть, — проговорил он. Задумчиво, будто прикидывая, не пожалеет ли потом. — Идемте за мной, судари.
— Не споткнитесь, — бросил Урусов через плечо. — В последний раз тут прибирали еще при императоре Александре Николаевиче.
Ступени были стертые, мокрые, и стены сужались с каждым шагом. Пахло сыростью, грязью и чем-то еще — кислым и металлическим, как застарелая ржавчина. Мы спускались по узкой лестнице, уходившей куда-то в каменное нутро крепости. Урусов шагал первым, указывая дорогу, за ним Орлов, потом я.
Аскольд держался рядом — настороженный, собранный, явно ожидавший чего угодно. Тайга приучила парня к тому, что любая неожиданность — вроде этого самого «покажу» — может означать все, от склада с боеприпасами до дыры в стене, через которую лезут упыри.
Темнота сомкнулась, как только мы миновали очередной поворот. Керосиновых ламп вокруг не было, фонарей тоже — каземат явно не предполагал регулярных визитов. Я потянулся к Основе, но Орлов меня опередил: на его ладони вспыхнул свет — не слишком яркий и, похоже, почти не требующий маны. Ее уходило так мало, что я даже не сумел определить аспект.
Точно не Огонь, не Жизнь. Может… Нет, и не Ветер — что-то непонятное, холодно-белое, без тепла и мерцания.
— Интересная штука… — Аскольд прищурился, разглядывая огонек. — Что это за заклинание? Не встречал такого.
Орлов не ответил. Видимо, человеку из Тайной канцелярии полагалось хранить секреты конторы — даже после смены службы сыскаря на нелегкий труд градоначальника.
Каземат оказался длинным — метров тридцать, не меньше, с низким сводчатым потолком и стенами из серого камня, по которым то тут, то там стекала вода. Пол был завален какой-то рухлядью: ящики, бочки, мотки проволоки, ржавые станины то ли от картечниц, то ли от орудий небольшого калибра. Крепость, как любая уважающая себя крепость, хранила барахло с тем же рвением, с каким чинуши из Таежного приказа хранят золото — разве что ценность местных сокровищ была сомнительной.
Урусов прошел в дальний конец, остановился перед ржавой железной дверью и достал ключ. Замок заскрежетал так, будто его не трогали с тех пор, как крепость построили — но все же открылся. Полковник навалился плечом, петли натужно скрипнули, и мы оказались в помещении размером примерно с оружейню Гром-камня.
Сравнение пришло в голову не случайно: у дальней стены стояло что-то угловатое и огромное, укрытое брезентом. И, я кажется, уже знал, что решил показать нам его благородие полковник.
Урусов подошел и сдернул ткань — одним рывком, без церемоний. Она соскользнула, взметнув облако пыли, и в холодном свете магического огонька проступили очертания.
— Матерь милосердная! — выдохнул Орлов.
Его Основа вспыхнула — я почувствовал, как воздух вокруг нас загустел и вздрогнул от готового сорваться заклинания. Орлов был не из пугливых, но на его месте занервничал бы любой… Пожалуй, кроме того, кто уже видел подобное не раз и не два.
Да чего уж там — не только видел.
— Спокойно, Павел Валентинович, — усмехнулся я. — Этот господин не кусается. Пока что.
Волот почти упирался металлической макушкой в потолок. Метра четыре в высоту, с широкими плечевыми пластинами и тяжеленными ручищами, висящими вдоль корпуса. Богатырские пропорции тела были примерно те же, что и других металлических гигантов, которых я видел прежде — но на этом сходство, пожалуй, и заканчивалось.
Армейская машина была крупнее и Святогора, и Руевита, но в ней уже не осталось и тени изящества, которым могли похвастаться волоты из той эпохи, когда местные умельцы еще не забыли ремесло и магию Древних. Этот же, хоть наверняка разменял вторую сотню лет, вполне мог считаться новоделом.
И собирали его иначе — наверняка уже без деталей автоматонов, полагаясь на грубые, но простые и надежные механизмы с императорских заводов в Туле или Ижевске. Экономили на драгоценном кресбулате — зато стали в конструкцию заложили столько, что я с трудом представлял, как эта машина вообще могла двигаться и таскать собственный вес.
Броню покрывала облупившаяся армейская «зелень» — та же самая, которой красили грузовики и «козлики». На пластинах кирасы я разглядел двуглавых имперских орлов — когда-то, наверное, золотых, а теперь скорее грязно-желтых. На левом плече волота красовалась огромная вмятина, оставленная то ли упавшей сосной, то ли камнем, то ли тварью размером с дом — другая бы не справилась с металлом такой толщины.
— Так вот ты какой, — тихо проговорил я, шагнув ближе. — Наслышан, наслышан…
Огромный размер и вес доспехов наверняка не только сказывались на подвижности, но и выжирали заряд большого жив-камня за час или два работы — зато внушительности, как ни крути, добавляли. Даже спустя годы бездействия волот выглядел основательно и грозно. Не бесполезным антиквариатом, готовым отправиться на свалку, а боевым аппаратом.
Волот будто шептал: смажь мне колени, найди подходящий кристалл — и я покажу, на что еще способно это железо.
— Давно стоит? — поинтересовался я, проведя ладонью по пластинам кирасы. — Лет семь?
— Семь? — усмехнулся Урусов. — Не меньше десяти. Жив-камень увезли в Москву еще до того, как меня перевели сюда. А без него машина — просто мертвый металл.
— Камня… подходящего камня у меня тоже нет, — Я отступил на шаг. — Но от такого подарка откажется только дурак.
— Подарок — громко сказано. Еще немного, и он просто превратится в кусок ржавчины. — Урусов легонько щелкнул пальцем по вмятине на плече волота. — Но, надеюсь, так я смогу хоть немного отплатить вам, друг мой.
— Даже если у вас будут неприятности? — Я посмотрел на полковника. — Это дорогая машина — ее потерю не спрячешь в инвентарной книге.
— Дорогая — и никому не нужная. Уверен, никто даже не вспомнит, если вывезти без лишнего шума. — Урусов осторожно покосился на Орлова. — Конечно же, если его сиятельство Павел Валентинович не решит сообщить…
Орлов демонстративно откашлялся в кулак — и принялся разглядывать древнюю кладку у себя под ногами. Всем видом показывая, что сообщать в Москву ему нечего и незачем.
— Что ж, значит, волот нашел нового хозяина, — Урусов повернулся ко мне. — Удачи, друг мой. И да поможет вам Матерь.
Глава 17
Семьдесят два километра — прежде я бы не потянул и половину. Но первый магический ранг менял правила, и сознание неслось над заснеженной землей легко, почти не встречая сопротивления. Мана расходовалась, конечно, — но примерно так же, как расходуется вода в колодце: черпаешь ведро — и тут же набегает новая.
Внизу царствовала зима. Середина февраля держала Пограничье мертвой хваткой — снег лежал плотным панцирем, дороги угадывались лишь по колеям, а редкие деревеньки прижимались к земле, будто надеялись спрятаться от холода. Дым из печных труб поднимался ровными столбами — ветра почти не было, и все вокруг казалось застывшим, как на картине из столичной Третьяковской галереи.
Я летел на запад. Справа тянулась Тайга — пока еще прирученная, знакомая. Нева здесь и была границей: обычный лес по этому берегу, магический — по дальнему. Пару минут мы с рекой как бы двигались бок о бок, но потом затянутая льдами лента ушла на север, и березы внизу тут же сменились елями и соснами. Лиственных деревьев становилось меньше, а хвойные — наоборот, набирали силу и понемногу вытесняли собратьев из своих угодий.
Уже чувствовалось — земля здесь принадлежит не людям.
Расход маны подрос. Совсем чуть-чуть — как если бы попутный ветер сменился на встречный — но я все равно ушел чуть южнее, чтобы не тратить силы попусту. Сегодня мой путь лежал не в Тайгу.
Гатчину я проскочил, едва заметив. В бывшая вотчине Зубовых теперь хозяйничали люди Сокола, и присматривать за ней я не стал. Хоть, надо признать, и стоило бы: мы отхватили самый лакомый кусочек владений покойного князя, можно сказать, столицу — и его сыну осталось… в общем, то, что осталось.
Дальше на запад деревеньки мельчали и попадались все реже. Одна, другая, третья — несколько изб, амбары, скотный двор, и снова лес. Дороги здесь чистили хуже, а кое-где и вовсе не чистили: сугробы наползали на колею, и лишь следы от саней и лошадиных копыт говорили о том, что люди тут еще живут.