Валерий Пылаев – Молот Пограничья. Книга VI (страница 19)

Аскольд хотел что-то возразить, но я снова нахмурился, и он тут же стих. Закрыл глаза, натянул одеяло до подбородка и заворочался, устраиваясь поудобнее. Кто-то из солдат уже тащил ко входу в палатку котелок с кипятком — значит, чай будет. Горячий, крепкий, с сахаром. А может, и медом — если кто-то догадался прихватить баночку.

Я провозился два с лишним часа, но теперь опасность миновала. Парень выживет. И не просто выживет: когда Основа переварит подарок, двадцать три кольца и неполный пятый ранг останутся воспоминанием. Аскольд одним махом возьмет четвертый. Кое-кто из молодых офицеров, которых Урусов ссудил нам в Орешке, о таком скачке пока мог только мечтать.

Горчаков будет доволен. Если, конечно, не узнает, что я едва не угробил ему единственного наследника.

Снаружи было холодно и уже начало темнеть, но работа кипела вовсю. Пока я возился с Аскольдом, соседнюю палату — огромную, на все отделение солдат — успели обложить еловым лапником в два слоя, а поверх накидать снега — получилось что-то вроде вроде берлоги, из которой торчал только полог входа и жестяная труба, выведенная через отверстие в брезенте. Дым лениво тянулся вверх — значит, внутри уже было тепло. Ну, или хотя бы терпимо — для начала.

Похоже, Рахметов прекрасно справился и без меня: лагерь еще не выглядел крепостью — но уже перестал казаться привалом. На склоне у гряды валунов трое солдат рубили сосны: не все подряд, а выбирая стволы потоньше, в руку толщиной, и укладывали их рядами — то ли для частокола, то еще для чего-то.

Чуть выше по склону двое копали. Вернее, долбили мерзлую землю штыковыми лопатами. Наверняка готовили яму для отхожего места — поручик производил впечатление человека, который скорее сам ляжет спать прямо на снегу, чем допустит, чтобы его солдаты гадили где попало.

Иван таскал из грузовика ящики, которые Боровик выделил нам в дорогу — патроны, сухие пайки, керосин для ламп. Седой помогал: оба работали молча, без суеты, и у входа в третью палатку — ту, что отвели под склад — уже вовсю росли ровные штабели.

А Борменталь занимался чем-то своим. Опустился на корточки между палатками и неторопливо водил ладонями над утоптанным снегом. Никакой магии я не чувствовал — видимо — видимо, она была настолько тонкой, что пряталась за могучим фоном Тайги — но отсюда казалось, что прямо под пальцами проступают белесые линии

Чары. Наверняка стабилизирующий контур — вроде того, что Воскресенский сплел вокруг крепости Боровика. Может, не такой большой и могучий, но способный защитить от Тайги хотя бы патроны, оружие и припасы. Без него штуцера придется чистить и смазывать чуть ли не три раза в сутки, и их все равно рано или поздно начнет понемногу точить ржавчина.

Правильно все-таки Борменталь с нами напросился. Хороший парень. Пожалуй, один из самых талантливых птенцов Воскресенского — и уж точно самый крепкий. Не всякий столичный ученый добровольно поедет в Тайгу, да еще и возьмет в руки оружие. Я не забыл, как он отстреливал упырей из крохотного револьвера, который таскал в кармане пальто — спокойно, методично, будто вел лабораторный эксперимент.

— Иван Арнольдович, — окликнул я. — Можно полюбопытствовать — как ваши успехи?

— Средне. Фон очень сильный — но справлюсь. — Борменталь даже не поднял головы. — Часа через два закончу первый контур, ваше сиятельство. Потом поставлю второй — уже вокруг лагеря. Тварей помельче отпугнет. От крупных не спасет, но хотя бы предупредит — поручик узнает, если кто-нибудь сунется.

Вокруг лагеря… Немало. Я и не думал, что Борменталь способен управиться с контуром такого размера и силы. Изначально его присутствие здесь подразумевало только возню с записями и приборами, которые приехали в грузовике, но и от работы ученик Воскресенского явно не бегал. Разве что выбрал вместо топора или лопаты другой инструмент — куда более изящный и могучий.

Линии под руками Борменталя засияли чуть ярче — значит, мана шла ровно, без рывков. Я бы так точно не сумел — так что решил не мешать и зашагал дальше, за палатки.

Лагерь жил своей жизнью: стучали топоры, скрипел снег под сапогами, кто-то негромко ругался у костра — то ли подпалил рукавицу, то ли обжегся о котелок. Обычная армейская суета, в которой нет ничего героического, но без которой ни одна экспедиция не продержится и трех дней.

Все шло как надо. Можно выдохнуть — хотя бы на минуту.

Я поднялся чуть выше — туда, где камни расступались и поверх сосен на дальнем склоне открывался вид на север. Дуб остался правее — его корявый ствол чернел на фоне неба, которое уже густело, наливаясь сизым сумраком и готовясь к ночи. Закат догорал, и последние розоватые отблески ложились на верхушки сосен, не добираясь до земли.

Тайга лежала внизу подо мной — огромная, темная и молчаливая. Отсюда, с высоты Подковы, она казалась не лесом, а целым миром: бескрайним морем деревьев, уходящим к горизонту, где небо сливалось с заснеженной хвоей, и различить их было уже невозможно. Ближе к Подкове сосны стояли густо, но дальше на север чуть редели — и там над ними поднимались другие. Выше, толще — и еще темнее. Великаны со стволами в два обхвата обхвата с кронами, похожими на грозовые тучи, зависшие над землей.

Где-то там, за этими великанами, пряталось озеро. То самое, что было отмечено на карте отца — неровный овал с пометкой рядом: крохотный квадратик с перечеркнутыми линиями. Рубежный камень. Скала с письменами, до которой мы доберемся уже ближе к весне, когда дни станут длиннее, а мороз хоть немного отпустит.

Запретные места, куда человеку дороги нет — и не потому, что кто-то запретил или из-за древних суеверий. Тайга сама решает, кого пускать. И умеет наказывать тех, кто ослушался.

Мысль оказалась такой острой и тревожной, что на мгновение мне почудился каркающий голос — хриплый, чуть насмешливый, с той самой интонацией, которую ни с чем не спутаешь. Я даже обернулся, обшарив взглядом камни и стволы за спиной.

Никого. Ни единой живой души, кроме моей собственной. Молчан умел появляться из ниоткуда — но сегодня, видимо, решил…

— Ваше сиятельство!

Этот голос был настоящий — и совсем не каркающий. Рахметов стоял чуть ниже по склону, а рядом с ним — Седой, с «Холландом» на ремне и выражением лица, которое явно предвещало… Нет, не неприятности — скорее очередную загадку.

За которой, впрочем, неприятности тоже наверняка последуют.

— Пойдемте, — Рахметов развернулся и вытянул руку в сторону дуба. — Вам стоит кое-что увидеть.

Вблизи дерево казалось еще больше, чем снизу от подножья Подковы. Ствол уходил в землю, как колонна, и корни толщиной с мое бедро расползались по камням во все стороны, вспарывая мерзлый грунт. И между ними, в ямах и щелях, что-то белело — но не только снег.

Кости.

Не одна и не две — десятки. Разбросанные, расколотые и обглоданные. Некоторые совсем свежие, с ошметками сухожилий и клочьями шерсти. Другие — старые, серые, наполовину вросшие в землю. Птица, судя по всему, столовалась здесь не первый год, и мусор за собой не убирала.

Седой присел на корточки и вытащил из-под корня длинную изогнутую кость. Повертел в руках, хмыкнул.

— Олень. Может, лось — тут сразу не разберешь. — Он отложил ее и потянул вторую, покороче. — А вот это…

— Человек? — поморщился Рахметов.

— Нет. Медвежья, скорее всего. Но дальше есть и другие.

Седой поднялся и повел нас вокруг ствола, к тому месту, где корни образовывали нечто вроде неглубокой ниши, заваленной костями и перьями. Здесь свежих останков почему-то было больше: ребра, позвонки, осколки черепов. Часть я опознал сразу, но несколько костей сверху явно не принадлежали зверью.

Тоньше. Ровнее. Слишком знакомые по форме, чтобы притворяться, будто не замечаешь.

— Вот, — Седой ткнул пальцем в то, что когда-то было бедром. — Эта — точно человеческая. И не одна. Там, в глубине, еще.

Я опустился на корточки, разглядывая кость.

Старая — не свежая. Серо-желтая, без следов плоти, но и не рассыпающаяся. Год, может два. Вольный искатель, который зачем-то решил забраться слишком далеко в Тайгу? Или кто-то из зубовских? А может, и упырь, пролежавший под снегом сотню лет перед тем, как угодить на ужин к хозяйке дуба.

На уровне анатомии разницы, скажем так, никакой.

— Ваше сиятельство, — Седой повернулся и вытянул из кучи еще одну находку. Половину нижней челюсти — явно не человеческой. Массивная, с клыками, длиной примерно в локоть. — Вот это видали?

— Волк?

— Волчище. С аспектом — без него такие не вырастают. — Седой взвесил кость на ладони. — Только у тех, что мы били в Орешке, зубы были раза в два поменьше.

— Может, вожак? — осторожно поинтересовался Рахметов. — Или?..

— Тогда уж вожак вожаков, — усмехнулся я. — Таких мы еще не встречали.

Я посмотрел на челюсть, на разбросанные кости, потом — вверх, на дуб, где до нашего появления сидела чайка-переросток. Тварь, которая охотилась на волков размером с годовалого жеребенка. И не только на них — судя по коллекции, птица жрала все, что попадалось — особенно в последнее время. Лосей, оленей, кабанов. Некрупных медведей. Людей, если подворачивались. Наверняка и тварей рангом повыше — вроде мелких бесов, если те забирались в ее охотничьи угодья.

— Растут, — тихо сказал я. — Не только хищники, но и их добыча. Крупнее, аспект сильнее. Ящер, которого мы свалили у Орешка, был куда больше обычного — но я думал, это единичный случай. Чайка — второй. Огневолк с такой челюстью — третий. — Я указал взглядом на груду костей под ногами. — Наверняка там найдутся еще примеры.