Валерий Поволяев – Путь кочевника (страница 11)

– Простуда грудь заложила – просквозило где-то. Надо молока с медом попить. И Валерку надо напоить.

– Это поможет, обязательно поможет, – проговорил мичман убежденным тоном, сунул в авоську трехлитровую банку и поспешил на ферму.

Простуда на севере – штука такая, что обычный хилый насморк может за пару часов преобразоваться в воспаление легких, а чирей, взбухший на шее, вообще свернуть человеку голову.

Погода стояла хорошая, денек затевался отменный, и мичман, радуясь тому, что видел, солнцу и ясному воздуху, – пел на ходу куплеты из песенки, услышанной вчера в телеящике, – прилипли куплеты к языку, не оторвать, скоро голова от них будет болеть… По пути он решил срезать дорогу и напрямую через сопки пройти к ферме.

Идет Яско по узкой, хорошо видной тропке, смотрит – навстречу ему стадо: коровы в долинку, где есть трава посочнее, направляются.

Отогнал он в сторону одну корову, вторую, третью – отворачивают, отходят неохотно, поскольку с одной стороны сопка, с другой обрыв, чтобы уступить место человеку, надо на боковину сопки забираться, в камни, а это для животины с выменем – штука затруднительная, а вот четвертая корова заупрямилась: не хочется ей копыта о камни бить, и все тут.

Остановилась скотина, голову нагнула упрямо, засопела протестующе, как депутат в парламенте (в парламенте нашем появились народные депутаты, которые ведут себя точно так же), набычилась.

– Не дури, дай пройти, – попросил корову Яско, но та – хоть бы хны, даже не шевельнулась, у нее были свои понятия о движении по узким каменным тропам, – тогда мичман ухватил упрямицу за рога и попробовал показать ей направление, по которому она должна двигаться.

Не тут-то было. Яско неожиданно понял, что корова сильнее его. Не справиться ему с ней, вот никак не справиться – ни с головой, ни с рогами, ни с копытами. Вот зар-раза! Это что же такое происходит?

А происходила вещь обычная: не корова это была, а бык. Тот самый злобный испанский сопящий упрямый бык, с которым ни один мичман в их флотилии не захочет тягаться. Но Яско пришлось потягаться… И что же вышло?

Бык опустил голову ниже – так ему было удобнее, напыжился и поддел мичмана рогами. Несколько мгновений Яско неподвижно висел в воздухе, соображая, как же быть дальше, куда лететь, чего делать, – ничего не сообразил, а испанец резко мотнул головой в сторону, и Яско мигом превратился в птицу. Совсем не ко времени это вышло, не к месту…

Перемахнул кромку обрыва и вместе с авоськой, в которой стеклянная банка даже начала пищать от страха, полетел вниз. Ё-моё! Летел он, как ему показалось, долго – сумел вспомнить не только Англию со всеми приключениями, что имели место быть там, но и другие походы, случавшиеся в его биографии. Перед тем как приземлиться, мичман закрыл глаза.

Когда открыл их, то обнаружил, что лежит под обрывом на спине, а где-то высоко-высоко над ним полощется под ветром солнечное небо. Бык находится где-то посередине этого неба и соображает, как бы ему спуститься вниз и добить наглеца, который ему чуть не свернул шею.

«Только бы этот красноглазый гад не спустился сюда, только бы не сполз на заднице – не то ведь подстелет под себя хвост и спустится», – такая мысль забилась у Яско в голове, и он снова закрыл глаза.

Очнувшись, он быка в небе уже не обнаружил, подхватил авоську, в которой полоскались остатки разбитой банки, и, ошалело тряся головой, побрел в сторону – не мог прийти в себя. Самое интересное – он не разбился, ничего себе не покалечил, не сдвинул и не смял, не сломал, даже ни одного синяка у него не оказалось – Бог миловал, вот ведь как.

Придя в себя, – наконец-то произошло и это, – он остановился, измерил взглядом высоту, с которой ему пришлось стартовать, подивился: а ведь это все равно, что с балкона трехэтажного дома свалиться.

Надо же! И – ни одного синяка.

В общем, в Гранитном с ним всякие приключения случались. Если собрать все вместе – получится толстая книга.

Когда находился на севере, на службе своей морской, да и на берегу тоже, – всякие воспоминания насчет испанских бычков в голову не лезли, а приехал на родину – начали всплывать регулярно, одно за другим. Интересная штука жизнь, и человек устроен интересно – ни с кем, ни с чем его не сравнить. Ясное дело – Божие создание!

Здесь, в Острогожске, мичману вспоминалась и его встреча в море с НЛО. Да-да, с самыми настоящими НЛО, загадочными небесными машинами, возникающими из ниоткуда, улетающими в никуда. Сейчас об этих тарелках говорят много, а раньше предпочитали молчать, словно бы НЛО никогда и не существовали. Ныне вообще оказывается, что уже в пятидесятых годах власти не только плотно занимались летающими тарелками, но и входили в контакт с инопланетянами, вели с ними переговоры. Правда, на каком языке, непонятно, скорее всего, на пальцах. Если, конечно, у инопланетян есть пальцы.

На дворе стояли благословенные восьмидесятые годы, ничто не предвещало, что над Советским Союзом взойдет черное солнце и предатели просто-напросто подложат под страну горючие дрова и обольют их легко воспламеняющимся материалом… Лето красовалось не только на берегу, но и в море. Солнечные лучи легко пробивали пузырчатую зеленоватую воду, ловили тени вертких гибких рыб, те игрались с плоскими светлыми полосками, пробовали их укусить, зажать губами, крутили хвостами… Хорошо было.

Мичману предписали нести вахту на чужом катере, – так решили в штабе, – катер был противолодочный, новый, командира Яско не знал… Лишь слышал о нем, а субстанция «слышать» – это не субстанция «видеть», слухи есть слухи, на них полагаться нельзя. Патрулирование проходило в нейтральных водах, между Советским Союзом и Финляндией.

Иногда становились на якорь, наблюдали за морским пространством, результаты наблюдений записывали в журнал.

Мичман Яско дежурил у скорострельной зенитной пушки, сидел в операторском кресле, ловил враждебные тени, то возникающие на горизонте, то пропадающие, – хотя прекрасно понимал, что ничего враждебного в них нет, это обычные миражи, игра света, никакими врагами эта игра не пахнет. Мичман разворачивался, смотрел в другую сторону, ловил там световые тени, похожие на сказочных драконов и перекошенные со сломанными подкрылками дирижабли одновременно, вздыхал… Скучно, когда в море, во всей округе нет ни одного движущегося объекта.

Да и катер чужой – это не свой, чужая посудина, она пахнет совсем по-другому. Еще раз вздохнув, он развернулся и неожиданно увидел висящую в воздухе тарелку. Было до этой тарелки метров четыреста, может, немного меньше. В следующий миг он засек, что тарелка развернулась, и это вовсе не тарелка, совсем не тарелка, а здоровенный куцый цилиндр, украшенный цветными мигающими огнями.

Цилиндр умел не только разворачиваться, но и вращался вокруг своей оси, в общем, был на многое способен. Интересно, что это за игрушка? Неужели финны спроворили в честь какого-нибудь своего чухонского праздника? Иван Купала вроде бы недавно был… Но этот праздник не чухонский, а языческий. Скорее всего, они католики или эти самые… протестанты.

Незнакомый предмет висел над волнами яркого бутылочного цвета на высоте небольшой, примерно метров пятьдесят.

«Ах ты, гад! Ты чего нас рассматриваешь? Тебя чего, финские цереушники сюда направили? Или цереушники американские? Твои прямые хозяева?» – невольно возникло в мозгу мичмана.

– Сейчас как врежу, – от тебя даже поплавков не останется. Понял?

Но врезать без команды свыше в нейтральных водах нельзя – самому могут врезать… Делить участь незнакомой гимназической поделки, висящей над морской водой, не хотелось. Надо доложиться начальству, иначе из него сделают юнната, который максимум, что будет делать потом – кормить коз в подсобном школьном хозяйстве. Яско сдернул с крюка трубку корабельной связи. Дежурный выслушал доклад мичмана и, похоже, онемел. Он тяжело дышал в трубку и молчал.

Наконец одолел самого себя, откашлялся и произнес сомневающимся голосом:

– Не верю! – повторил с выражением, после которого обычно следует хороший морской мат. Мичман подумал, что так оно сейчас и будет, мат обязательно раздастся. Но мата не последовало. – Не верю! – повторил дежурный голосом окрепшим, уже нормальным. – Сейчас я приду к вам. – В следующий миг он сорвался: – Ну, мичман! Ну, мичман! – засипел с неожиданной злостью. Яско только головой покачал и повесил трубку на крюк.

Через полминуты вся команда противолодочного катера уже толпилась на зенитной площадке. Мичман держал парящий в воздухе цилиндр под прицелом.

– Интересно, что же это за диковинка? – с недоумением проговорил дежурный. – Натовский спутник или какая-нибудь хитрая шпионская, сотворенная в США поделка? Что это?

– По моему разумению, боевой натовский аппарат нового образца, товарищ старший лейтенант, – сказал Яско дежурному. – Разрешите открыть огонь?

– Ты чего, мичман, ты чего? Из-за этого летающего пенала Третья мировая война может начаться. Нельзя! Нельзя-я, мичман, – в голосе дежурного появилась задумчивая хрипота.

Яско огорченно покачал головой, отер ладонью лоб – отчего-то сделалось жарко. Цель очень уж неудобно висела на кончике ствола. Третья мировая война, конечно, плохо, но эта подзорная труба с мигающими глазами, нагло висящая в воздухе, тоже не есть хорошо. Мичман решил доложить о натовской наглости напрямую командиру. Сам. Минуя дежурного.