Валерий Поволяев – Путь кочевника (страница 10)

Прошло немного времени, минут десять примерно, и старый казак поплыл: внешне это было сильно заметно – голова, будто бы подрубленная, упала на грудь. Но казак этот, полный Георгиевский кавалер, что по современным меркам и заслугам равно, наверное, званию Героя Советского Союза или Героя России, сделал свое дело. Как и Яско со своей стороны… Еще немного времени прошло, и родственники подступили к своему старейшине.

– Деда! Деда! – А «деда» в ответ лишь что-то бормотал да головой потряхивал – похоже, что окончательно погрузился в свое прошлое.

Казачьи песни продолжали звучать в зале. И хотя георгиевского кавалера уже увели домой и, вполне возможно, уложили спать, и он уснул, – возраст есть возраст, от него еще никто не спасся, не ускользнул, настигает он всех, – протяжные, грустные песни, наполненные тоской по Родине, звучали еще не менее полутора часов.

Родина есть Родина, она сидит в каждом из нас, где бы мы ни находились.

10

Во Францию казачий полк прибыл не только со своими знаменами, штандартами, серебряными трубами, но и со всем полковым имуществом, даже с канцелярией своей, с печатями и сейфом, наполненным неврученными (и наверное, еще не расписанными, не утвержденными) боевыми наградами, крестами и медалями. Яско потом много раз вспоминал эту встречу с казаками в портовом городе на севере Франции, и, будто бы наяву, перед ним вставали лица земляков, полковые штандарты, прислоненные к стенам зала, где был накрыт один на всех стол, знамя части, грустно склонившее свое тяжелое полотнище к паркетному полу, протяжные песни, от которых щемило сердце.

Вспоминал казаков, когда вернулся и в свой Североморск. Жена Надежда Владимировна встретила его слезами.

– Ты чего, Надюша? – Яско встревоженно присел перед ней. – Ну чего? Я же вернулся… Ты видишь – вернулся, – он ладонью смахнул слезу с ее щеки. – Успокойся! Я тебе заморских гостинцев привез… Наря-ядные – м-м-м!

Но и это сообщение не успокоило жену, скорее наоборот – слезы из ее глаз потекли сильнее. Наконец, переведя дыхание и чуть успокоившись, она проговорила едва слышно:

– Надоело!

– Что надоело, Надюш?

– Надоело сидеть в этом каменном, промерзлом Североморске. Хочу… Хочу… – она всхлипнула, – в Острогожск хочу.

– Надюш, я тоже хочу в Острогожск, – сказал Яско, отметив для себя, что голос у него сделался расстроенным. – У меня отпуск наклевывается, – на носу, считай, уже, так что мы его используем целенаправленно и поедем в наш любимый город.

Надежда Владимировна всхлипнула еще раз и, внезапно затихнув, благодарно улыбнулась.

Дело оставалось за малым, тем самым малым, которое внезапно может стать серьезным препятствием. Вдруг какой-нибудь адмирал из политуправления флота вздумает лично побеседовать с героем заморских походов лучшего эсминца Северного флота… Всякое может быть.

Супруга каждый вечер толкала мичмана локтем в бок, будто хотела выведать какую-то тайну.

– Ну, как там решается вопрос с отпуском?

– Решается, – однотонно отвечал Яско, – все идет по графику.

– И скоро решится?

– Всему свое время.

– Неужели тебе не подпишут отпускное заявление?

Яско вопросительно приподнял одно плечо. Он этого не знал. Глаза у Надежды Владимировны сделались какими-то большими: слишком долго она не была на земле родной, в деревне; а в доме их острогожском, что на улице Прохоренко, наверное, уже и мыши завелись, доедают там остатки мебели, гуляют вольно по комнатам. Тьфу! Яско спросил осторожно, будто не знал этого:

– Что, в Североморске совсем невмоготу?

– Совсем невмоготу. Острогожск снится…

– Мне тоже снится Острогожск, – признался мичман.

Долго ли, коротко ли, но счастливый день наступил: старшему мичману Яско выдали и отпускные, довольно плотную пачку денег, и проездные документы на всю семью, и еще благодарно пожали руку: визит эсминца за кордон был оценен высоко, а вместе с ним и действия старшего мичмана Яско. Видимо, еще и оперативник постарался, он теперь относился к Яско более чем просто хорошо, соответственно относился и слова добрые сказал, когда находился у начальства.

11

Острогожск встретил семью Яско хорошей погодой, солнцем, окруженным жарким радужным нимбом, громким птичьим пением и невесомым прилипчивым пухом, летевшим с тополей.

Местные власти хотели повырубать эти тополя, заменить другими деревьями, но жители выступили против, посчитали, что тополиный пух летает в общем-то недолго, потом пропадает, поэтому они, в конце концов, готовы немного потерпеть, а деревья… деревья пусть живут!

Практически никто из Лушниковской слободы, в которой у фамилии Яско на улице Прохоренко имелся свой дом, не проголосовал против тополей.

А может, это было и не так, может, старший мичман Яско расслабился, рассопливился, извините за светское выражение, потек растроганно, вспомнил какие-то другие страницы из своей молодости, перепутал что-то с чем-то, – неведомо… Но Родина есть Родина, большая или малая, она всегда вызывает теплые чувства, рождает в душе щемление. Вообще-то, в душе может родиться многое, не только щемление – и слезы могут пролиться, и сладкая оторопь подплыть, охватить не только душу, но и все тело, утопить в своих волнах, и воспоминания вызвать… Иногда не самые приятные.

Острогожск состоит в основном из частных домов, из огородов и садов, из сараев и подсобных пристроек. Высоким, современным в городе был только один район – Северный.

Надежда Владимировна спросила как-то мужа, не хотел бы он переехать в один из высоких светлых домов Северного, в какую-нибудь тамошнюю квартиру?

– А зачем? – быстрой скороговоркой поинтересовался Яско.

– Ну, как… Ну, как зачем? Затем, чтобы с высоты птичьего полета оглядывать Острогожск, рассказывать потом внукам своим, как с точки обзора облаков выглядит старинная река Острогоща, где Петр Первый встречался с Мазепой…

– Нет, – Яско протестующе покачал головой, – не хочу я этого. Мне гораздо милее и роднее мое старое поместье… В котором я обитаю. Улицу Прохоренко я не променяю ни на какую другую улицу, вообще ни на что на свете, буду жить здесь вот, – он потопал ногой по земле, на которой стоял, носком ботинка поддел серый ноздреватый голыш, неведомо как тут очутившийся, тот ловкой пулей вонзился в пространство, приземлился под старым рассыхающимся столбиком, удерживающим забор. – Раньше жил, не тужил, буду жить и сейчас. Этот вопрос не обсуждается, – произнес он эти слова таким жестким решительным тоном, что Надежде Владимировне сделалось понятно: о переселении в эти подоблачные дома, в богатую современную квартиру даже мечтать не следует – не получится. Анатолий будет против.

– Ладно, – покорно проговорила она. – Нет, так нет. Только в этаком разе ты подумай о том, как перевестись из Североморска в какую-нибудь здешнюю воинскую часть. Жизнь у нас тогда будет лучше, Толя.

– Да здесь же ни одной военно-морской части нет, служит тут все более сухопутный народ, – Яско вопросительно приподнял одно плечо. – Видел я тут ребят с черными погонами и автомобильными эмблемами… Вроде бы местная часть, а что там, с чем едят курятину сухопутные войска, на каких машинах ездит служивый люд, не имею представления.

– А ты заимей… заимей это представление – полезно будет.

– Ладно, товарищ командир, – покорно согласился Яско, – заимею. Разведаю.

…Как все-таки хорошо было дома, как вкусно тут все пахло: и молодые огурчики со своего огорода – уже пошли, пошли-и родимые, и редиска, только что выдернутая из грядки, и укроп с петрушкой, которыми жена посыпает рассыпчатую картошку, и мягкое сливочное масло – похожий на сыр комок, сбитый на местной маслобойне, и котлеты, приготовленные из колхозной говядины, продающейся на рынке.

Такого изобилия в Североморске нет. Как и солнышка здешнего, теплого… там тоже нет. А в Гранитном – поселке, где они жили ранее, до Североморска, тем более нет. Что такое Гранитный? Полтора десятка домов, окруженных каменными сопками. Некоторые сопки – совсем голые, ничего на них не растет. Даже багульниковых кочерыжек не найдешь.

По земле дорог – никаких, ни пройти, ни проехать, добираться можно только по воздуху. Либо по воде, это привычнее. А для всякого моряка – приятнее.

В Гранитном у моряков была небольшая ферма, наполовину молочная, чтобы можно было и детишек поселковых поддержать, и в больницу дать, и плавсостав побаловать, а на вторую половину, как разумел мичман Яско, ферма была мясная. Разводили на мясной половине каких-то испанских бычков, очень плодовитых – ну, как кролики были эти бычки, мясом их кормили корабли, находящиеся на дежурстве.

Размеры бычки имели довольно скромные, с нашими племенными бычками не сравнишь, это все равно что самокат рядом с тепловозом, но характер имели очень сердитый, вели себя хуже, чем беспризорные собаки. Хотя и не лаяли. И то лишь потому, что не умели. Народ обычно старался обходить их стороной – не дай бог, какой-нибудь бычок подцепит рогом! Этого не хотелось бы. Ведь рогом даже лягушка может подцепить больно.

Как-то утром жена попросила мичмана:

– Толя, сходил бы ты на ферму за молоком, а?

– В чем дело, конечно же, схожу. – В следующую минуту Яско сделался внимательным, около глаз возникли скорбные морщины. – А что случилось, Надь, для чего молоко понадобилось?