Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 2)

* * *

Валера вошёл так, что казалось – нёс на плечах не только весь офис, но и всю свою жизнь – тридцать пять лет ошибок, иллюзий, несбывшихся надежд. Остановился у порога, не узнавая места, где провёл последний год, где строил то, что казалось империей, а оказалось декорацией – красивой, убедительной, но без единого несущего столба. Машинально поправил манжету рубашки – белоснежной, накрахмаленной, последнее, что держалось, – и этот жест выдал его с головой: всё так же пытается сохранить лицо, всё так же верит, что внешний вид что-то значит, когда внутри уже ничего. От него тянуло коньяком и отчаянием – тем особым коктейлем, который в тот декабрь подавали в каждом втором кабинете, бесплатно и без ограничений, пей – не хочу, только не захлебнись.

В приёмной было человек пятнадцать. Девочка на ресепшен красила ногти – медленно, сосредоточенно, язык прикушен от усердия, – и лак на безымянном пальце лёг криво, – руки всё-таки тряслись. Менеджер у окна набирал номер, слушал гудки, клал трубку – и набирал тот же номер снова: звонить было некому, но сидеть без дела при начальстве страшнее, чем звонить в пустоту. Бухгалтерия в своём углу шелестела ведомостями – тихо, ритуально, как шелестят молитвенниками в церкви, когда молиться уже не о чем, но привычка сильнее отчаяния. Семьдесят лет советской власти выдали нации единственный полезный диплом: умение выглядеть занятым, ничего не делая. Экзамены принимала жизнь, и пересдач не было.

Валера чувствовал их взгляды – быстрые, косые, вороватые. Девочка спрятала лак в ящик стола, менеджер вжал голову в плечи, кто-то в дальнем углу торопливо свернул газету с объявлениями о вакансиях. Лояльность заканчивается там, где начинается голод. А голод стоял у каждой двери и заглядывал в каждое окно.

* * *

Елизавета сидела за своим столом у входа в его кабинет – прямая спина, ровный взгляд, одна во всём офисе, кто не отвёл глаз, когда он вошёл. Перед ней лежал раскрытый ежедневник и чёрная записная книжка – толстая, потрёпанная, с алфавитным указателем, куда она заносила то, что не годилось для официальных записей: наблюдения, подозрения, факты, которые могли пригодиться потом, когда придёт время счётов. А время счётов приходит всегда – вопрос только, кто будет считать, а кто расплачиваться.

В пепельнице тлел окурок – она затушила его аккуратно, методично, как делала всё в своей жизни, – в каждом жесте расчёт и план. За соседним столом кто-то смахнул локтем кружку – она грохнулась об пол, кофе расплескалось коричневой кляксой, никто не кинулся вытирать. Елизавета не вздрогнула. Она выглядела так, что становилось ясно: давно ждала этого ограбления и теперь проверяла, всё ли украли или что-то забыли.

– Валерий Иванович, – ровно, без эмоций, тоном диктора, зачитывающего сводку потерь после битвы, которую уже проиграли.

– Всю ночь звонила. Пыталась найти Сергея.

Она сделала паузу – короткую, рассчитанную, – и в приёмной замерли, перестали шелестеть бумаги, замолк стрекот «Электроники» на столе бухгалтера. Тишина сгустилась, как туман над болотом, и в этой тишине каждое слово падало, как камень в колодец – гулко, окончательно, безвозвратно.

– Домашний молчит. Семь гудков, три коротких – как вы учили, чтобы он знал, что это свои. Всю ночь. Каждые полчаса. Если он жив – он не хочет, чтобы его нашли. Если мёртв – ему уже всё равно.

Где-то в глубине коридора хлопнула дверь – все вздрогнули, как от выстрела. Ложная тревога: уборщица с ведром, шаркающая тапками по линолеуму. Нервы у всех были натянуты так, что лопнуть могли от любого звука – от телефонного звонка, от скрипа двери, от чужого кашля.

* * *

Валера подошёл к её столу – три шага, давшиеся ему труднее, чем марафон, труднее, чем вся его прежняя жизнь. На полированной поверхности – аккуратная стопка папок в строгом порядке, раскрытый ежедневник с записями за сегодня, чашка из-под кофе с засохшей коричневой полосой на дне. Кофе она пила чёрный, без сахара, без молока – и жизнь свою заваривала по тому же рецепту. Без иллюзий, без украшений, без той сладкой лжи, которой большинство приправляет существование. Правда горька, но от неё хотя бы не тошнит по утрам.

– А ещё? – голос сел, превратился в хрип – кричал всю ночь, или рыдал, или то и другое вместе.

– Звонила в рестораны. В те, что он любит. «Прага», «Арагви», «Узбекистан» – везде, где его знают в лицо и наливают в долг. Нигде не появлялся. Звонила знакомым – тем, кому он мог позвонить сам. Никто ничего не слышал. Или делает вид, что не слышал, – в наше время это одно и то же. Звонила в Свердловск.

Валера вздрогнул – как от удара, как от ожога, когда произносят имя, которое не хотели слышать:

– В Свердловск? Лиза, ты серьёзно? – он невесело усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья, больше боли, чем иронии. – С полумиллионом в кармане – обратно на Урал, к родным берёзкам, к маминым пирогам? Сергей – кто угодно, но не идиот. Преступник возвращается на место преступления только в детективах Агаты Кристи и в кино для домохозяек. В жизни он бежит туда, где его не знают, не ищут и знать не хотят.

– Надо было проверить все варианты. Даже глупые. Особенно глупые – умные проверят без меня.

Она потянулась к пачке сигарет на краю стола, вытряхнула одну, прикурила – спичка вспыхнула и погасла, вторая сломалась, третья наконец зажглась. Пальцы не дрожали, но спички выдавали то, что пальцы скрывали.

Кто-то в приёмной нервно хихикнул – истерично, сдавленно, как хихикают на поминках от невыносимости происходящего, когда смех – не радость, а единственная альтернатива воплю. Валера резко обернулся, и смех оборвался мгновенно – ножом срезали.

Он тяжело выдохнул, потёр виски – голова раскалывалась, как с похмелья, – только хуже: от похмелья хотя бы остаются приятные воспоминания о вчерашнем, а от этой ночи не осталось ничего, кроме тоски и ужаса. На секунду прислонился к её столу – короткое движение слабости, которое он позволил себе только при ней. Перед остальными нужно было держать лицо, а с ней – можно было не притворяться. За стеной зазвонил телефон – долго, надрывно, никто не снимал, и этот звон висел в воздухе, как сирена на тонущем корабле.

– Пятьсот восемьдесят тысяч долларов, – прошептал он, больше для себя, чем для неё, проговаривая вслух, чтобы поверить, чтобы слова сделали реальным то, что разум отказывался принимать. – Больше полумиллиона наличными. Всё, что было в сейфе. Фундамент, который оказался песком.

Елизавета молчала. Что тут скажешь? Что деньги – дело наживное? Что Сергей не мог их украсть – они же дружили, начинали вместе, прошли огонь и воду? Что всё образуется, наладится, вернётся к прежнему? Утешают ложью, а правду говорят только врачи – и то лишь тогда, когда ложь уже не помогает.

Она вспомнила Булгакова – любимого, зачитанного до дыр: «Никогда и ничего не просите. Сами предложат и сами всё дадут». Сергей не просил – сам взял, только Маргарита хотя бы улетела красиво, на метле, над ночной Москвой, в бессмертие, а этот уполз с чемоданом, как таракан в щель, когда включают свет, – без метлы, без полёта, без величия, оставив после себя пустой сейф и растерянные глаза тех, кто ему верил.

* * *

– Собирай всех ко мне. Через пять минут, – голос Валеры стал твёрже, он выпрямился, маска директора вернулась на место – знакомая маска, надеваемая каждое утро вместе с галстуком, сидевшая так плотно, что он сам иногда забывал, где кончается роль и начинается человек. А может, роль и была человеком – попробуй разберись, когда играешь так долго. – Всех ключевых. Андрея – пусть заикается при мне, а не за моей спиной, там у него лучше получается. Юристов – они хотя бы свои страхи отрабатывают, за это и платим. Финансистов – посчитаем, сколько нам осталось жить. Математика смерти – единственная точная наука. Всех, кто не написал заявление. Хотя, – он криво усмехнулся, – после сегодняшнего дня желание появится у многих.

Он развернулся, собираясь идти в кабинет. У самой двери остановился, обернулся через плечо – жест, который должен был выглядеть небрежным, но выглядел вымученным:

– И сама… съезди в «Метелицу». На Новый Арбат. Может, он там. В шампанском топится. Или в блудницах. Сергей всегда любил топиться красиво.

«Метелица». Елизавета знала это место – слишком близко, слишком больно. Блины на завтрак после ночи, которая не должна была случиться, и «давай забудем» вместо прощания – как в плохом кино, только без хэппи-энда. Хэппи-энды бывают только в голливудских сценариях, а здесь всё заканчивается либо плохо, либо хуже. Третьего не дано – разве что смерть, но это не финал, это титры.

Она не шелохнулась. Смотрела на него тем же ровным, оценивающим взглядом, каким смотрят на пациента, который ещё не знает свой диагноз, но врач уже всё понял и теперь думает, как сообщить, какими словами обернуть правду, чтобы она не резала так больно.

– Нет.

Одно слово. Первое «нет» за всё время работы – больше года, бесчисленные переработки, бессонные ночи, поручения, которые не входили ни в какие должностные инструкции и ни в какие представления о человеческом достоинстве. В приёмной перестали дышать. Окурок в пепельнице бухгалтера догорел до фильтра – тонкая струйка дыма поднималась к потолку, единственное, что двигалось в комнате.