Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 4)

– Кофе. Сахар. Борис Семёнович, валокордин в верхнем ящике, вы знаете где. И не делайте вид, что вам не нужно – я вижу, как у вас руки трясутся, так трясутся только перед инфарктом или после него.

Затянулась сигаретой, выпустила дым в потолок, к лампе дневного света, которая мигала и гудела, как умирающая муха в банке.

– Что-нибудь ещё нужно? Или, как говорил Лев Николаевич, «всё смешалось в доме Облонских»? Только у Облонских хотя бы дом был, а у нас и дома скоро не будет, если верить тому, что я слышала в коридоре. Если нужны услуги похоронного бюро – там сейчас скидки, не сезон, клиентов мало, конкуренция высокая.

– Свободна, – Валера махнул рукой, и жест этот вышел таким вялым, что рука упала на подлокотник и осталась лежать – так машут не подчинённым, а мухам, которых уже нет сил прихлопнуть.

Елизавета пожала плечами – мол, я предупредила, моё дело маленькое, – черкнула что-то в блокноте и вышла, плотно прикрыв дверь. За такими дверями решаются судьбы: чужие – быстро, свои – быстрее, и никогда не знаешь, на какой стороне двери окажешься, когда она захлопнется.

* * *

Валера стоял у окна, спиной к собравшимся, – лопатки торчали сквозь пиджак, плечи подняты к ушам, пальцы сцеплены за спиной так, что побелели костяшки. За стеклом, прямо под окнами, двое грузчиков в телогрейках перетаскивали из фургона картонные коробки с надписью «Invite» – порошковый сок, новая религия страны, победившей дефицит и проигравшей всё остальное, – и один уронил коробку в лужу, и второй заорал на него так, будто в ней было не химическое пойло, а его последняя надежда. а может, и была – грузчик получал больше доцента, и терять эту работу было страшнее, чем учёному – кафедру.

Повернулся не сразу – сначала замер, потом повёл плечом.

– Ситуация катастрофическая. Можно, конечно, называть её «сложной» или «непростой» – у нас любят эвфемизмы, ими здесь лечат всё, от насморка до расстрела, ими прикрывают любую правду, как фиговым листком, – но давайте называть вещи своими именами. Катастрофа. Полная. Окончательная. Бесповоротная. Такая, после которой либо встаёшь и идёшь дальше, либо ложишься и ожидаешь траурного марша.

Обвёл всех взглядом – медленно, задерживаясь на каждом, и от этого взгляда Андрей съёжился над блокнотом, Борис Семёнович затянулся «Беломором» так глубоко, словно надеялся спрятаться в табачном дыму, а Михаил непроизвольно сглотнул – кадык дёрнулся, как у школьника перед вызовом к доске, только доска эта была размером со всю оставшуюся жизнь. Валера сжал переносицу двумя пальцами – головная боль не отпускала с той самой минуты, когда он открыл сейф и увидел пустоту – ту, от которой не остаётся даже обломков.

– Пятьсот восемьдесят тысяч долларов. Всё, что было. Сергей взял и исчез. Можно сказать – украл. Можно сказать – забрал своё, свою долю, своё право. Граница между этими словами всегда была размытой – попробуй разберись в стране, где честным быть невыгодно, а нечестным – опасно.

Повисла тишина – та особая, в которой слышно, как падают карьеры и рушатся судьбы, как трещит по швам то, что строилось годами, как уходит в песок то, во что верилось. Все они верили в партнёрство, как дети верят в бессмертие, – ещё не хоронили, ещё не знали, что в бизнесе, как в браке: клятвы произносятся навсегда, а действуют – до первого серьёзного искушения. Шестьсот тысяч долларов – искушение смертельное.

– М-может, он не сбежал? – голос Андрея дрогнул, слова давались с трудом, спотыкались друг о друга. – М-может, у него действительно д-дело? Он же г-говорил про Свердловск, про к-какие-то переговоры…

– Дело? – Борис Семёнович усмехнулся горько, но смешок тут же обернулся кашлем – сухим, надрывным, курильщицким, который приходит после сорока лет «Беломора» и не уходит уже никогда.

– Какое дело, Андрюша? Схватил бабки и дал дёру. Классика жанра, учебник по подлости, глава первая, параграф первый. Я же говорил – нельзя доверять такие деньги человеку с такой биографией. Сколько раз говорил. Но кто меня слушал? Кто вообще слушает стариков в стране, где старость не уважают, а молодость не берегут?

– Он не вор!

Валера ударил ладонью по столу – сильно, больно, так что чашки подпрыгнули и кофе плеснул на бумаги, одним пятном на документах, которые и так уже ничего не стоили. Михаил вжался в кресло. Борис Семёнович выронил сигарету и полез поднимать, обжигая пальцы, но даже не заметил – физическое меркло перед пониманием того, что всё кончено.

– Он мой партнёр, – голос Валеры дал трещину, как даёт трещину лёд под ногами слишком долго стоявшего на одном месте. Верил, что лёд выдержит, слишком долго не замечал, как он истончается под ногами… – был партнёром. От Свердловска до Москвы. От кассет в гаражах до офиса на Якиманке. Шесть лет. Шесть лет, чёрт возьми. Шесть лет – в мусорную корзину, вместе с доверием, верой в людей и прочими глупостями, на которые я себя покупал.

Одёрнул пиджак. Взял себя в руки – единственное, что можно было взять в этом кабинете, где всё остальное уже отняли или вот-вот отнимут.

* * *

– Я не буду спрашивать, кто виноват. Этот вопрос бессмыслен – виноваты всегда все, включая тех, кто ещё не родился и уже заранее виноват в том, что родится в эту эпоху. Вопрос другой: что делать? Борис Семёнович, цифры.

Финансовый директор встал, разложил на столе бумаги с тем выражением лица, с каким патологоанатом достаёт инструменты перед вскрытием – работа есть работа, но это не значит, что она должна нравиться. Калькулятор щёлкал в его руках, отбивая ритм похоронного марша.

Подсчёт убытков – единственная отрасль российской экономики, которая никогда не знала простоев. Заводы стояли, шахты закрывались, колхозы превращались в пустыри – а бухгалтеры считали, считали, считали: сколько потеряли, сколько украли, сколько ушло в песок. Страна, которая семьдесят лет считала трудодни и центнеры с гектара, в одночасье перешла на доллары и убытки – и выяснилось, что второе получается значительно лучше первого.

– На счетах – двести три тысячи. Наличкой – восемнадцать. Дебиторка – триста двадцать, но это два-три месяца ожидания, если дождёмся, если должники сами не обанкротятся, если вообще кто-то кому-то что-то отдаст – неотдача долгов давно стала национальным видом спорта.

– Долги?

– Инкомбанк – сто двадцать тысяч, срок через неделю, и эти ждать не будут, эти придут с бейсбольными битами и вежливыми улыбками. Типография – сорок. Завод – восемьдесят. Аренда – тридцать в месяц. Зарплата – пятьдесят, если платить, а не платить уже нельзя – люди разбегутся, хотя они и так разбегутся, только позже.

Он снял очки, протёр платком – платок был мятый, очки были грязные, и вся эта процедура не имела никакого смысла, кроме того, чтобы занять руки.

– Дебет с кредитом не сходится. Как у покойника пульс с дыханием. Как у алкоголика трезвость с реальностью. При текущих расходах и без новых поступлений – неделя. Максимум две. Потом – либо чудо, либо похороны, и на чудо я бы не рассчитывал, – чудеса здесь случаются, но всегда с кем-то другим.

Борис Семёнович был прав – чудес не бывает, бывают совпадения, и совпадения эти, как правило, совпадают не в твою пользу. Но молодость и наглость – два качества, которые заменяют ум ровно до тех пор, пока не потребуется ум, и тогда выясняется, что замена была временной, как всё хорошее здесь. Они думали, что неделя – это много, что за неделю можно перевернуть мир. Мир перевернулся сам – только не в ту сторону.

* * *

– А Мальцев? – Михаил оторвался от бумаг, в которые смотрел, не видя. – Он же предлагал…

– Предлагал нас купить, – Валера усмехнулся криво, той усмешкой, которая хуже любого плача. – За копейки. Точнее – за долги. Забрать артистов, забрать контракты, забрать всё, что мы строили, а нас – на улицу, с волчьим билетом и репутацией, которую в визитку не впишешь. Это не помощь. Это рейдерский захват с улыбкой, это стервятник, который кружит над умирающим и ждёт, когда можно будет приступить к трапезе.

Мальцев позвонил вчера. Сам. Набрал номер и сказал: «Валера, мы же взрослые люди. Зачем тонуть, когда можно договориться?» Голос мягкий, участливый, – так хирург рекомендует ампутацию. Потом помолчал, послушал дыхание в трубке и добавил: «Я подожду. Я терпеливый, ты знаешь». Он и правда умел ждать – этому учат в комсомольских коридорах, где подставленная вовремя подножка ценится выше любых дипломов.

– Работаем, – Валера выпрямился, одёрнул пиджак, сцепил руки за спиной, и перед ними стоял уже другой человек – тот, что когда-то выбрался из мытищинского ДК с его пыльными портьерами и дохлым магнитофоном на Якиманку, и этот не собирался подыхать, пока стены не рухнут ему на голову, а может, и тогда не собирался. – Каждый на своём участке. Андрей – обзваниваешь дистрибьюторов. Выбиваешь предоплаты. Обещай что угодно – горы золотые, светлое будущее, место в раю рядом с апостолом Петром. Борис Семёнович – ищите деньги. Ломбарды, частные кредиторы, хоть чёрт лысый с процентами. Михаил – готовьте документы на всякий случай, но молитесь, чтобы они не понадобились.

– А вы?

– Буду искать Сергея.

Он помолчал, глядя в окно: внизу мальчишка лет двенадцати крутил напёрстки на перевёрнутом ящике, и трое взрослых мужиков проигрывали ему деньги с тем восхищённым остервенением, с каким проигрывают только тому, кто талантливее, – и Валера подумал о Сергее – тот был именно такой, напёрсточник от бога, только вместо шарика у него были слова, а вместо ящика – любой стол переговоров.