Валерий Положенцев – Шоу бизнес. Книга пятая (страница 1)
Валерий Положенцев
Шоу бизнес. Книга пятая
Пролог
Выскочек не любит никто – ни сосед по лестничной клетке, ни сосед по нарам, ни даже собственное отражение в зеркале, которое каждое утро напоминает, что ты поднялся, а значит, кому-то теперь есть за что тебя ненавидеть. Зависть – чувство древнее любой религии и надёжнее любой идеологии, единственное, что объединяло советского профессора с уральским урканом, кремлёвского чиновника с сочинским таксистом, – все они одинаково скрипели зубами при виде чужого успеха, и скрип этот был слышнее государственного гимна.
Того, кто поднялся, рано или поздно опустят. Вопрос только – кто первый, и в какую дверь постучат: в парадную, с ордером, или в заднюю, с монтировкой.
Эти двое поднялись. Не на полголовы – на целый этаж, если считать от того свердловского подвала, где всё начиналось с кассетных дек и портвейна «Агдам». Построили маленькую империю звука посреди большой империи хаоса, и империя хаоса это заметила – с тем неторопливым интересом, с каким удав замечает кролика, который зачем-то научился ходить на задних лапах.
* * *
Первыми пришли те, кто приходит всегда, – с папочкой.
Тонкой, аккуратной, перевязанной казённой тесёмкой, от которой пахнет канцелярией и чужой судьбой. ФСК – свежевылупившийся наследник КГБ, ещё мокрый от околоплодных вод старого режима, – приносил такие лично, с улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли почки. Не повестка, не обвинение – предложение дружбы. Той особой дружбы, где ты отдаёшь всё, а тебе обещают не посадить. Пока. Вывеска новая, аппетит прежний, методы вечные – вербовка, компромат, чай с сахаром и без выхода. Раньше искали врагов народа, теперь – источники дохода, но суть та же: государство хочет знать всё обо всех, контролировать каждого и не отчитываться ни перед кем. Спецслужбы, как крокодилы, пережили все геологические эпохи и все политические режимы – не умом, а терпением, жрут всё подряд.
Но государство хотя бы соблюдало приличия – папочки, беседы, протоколы, иллюзию законности. Приличия – единственное, что осталось от империи, как столовое серебро от разорившегося дворянина. Остальные охотники обходились без церемоний.
Конкуренты, два года точившие ножи, наконец научились ими пользоваться – не в лоб, а исподтишка, чужими руками, – свои пачкать западло, а чужих навалом, страна-то такая, где каждый продаётся. Статья в газете – пятьдесят долларов, звонок из мэрии – двести, проверка пожарной инспекции – бесплатно, по дружбе, за ответную услугу, которая обойдётся дороже любых денег, но это выяснится потом. И пока ты выживаешь, они занимают твоё место – тёплое, нагретое, пропахшее твоим потом. Зачем строить своё, когда можно отобрать чужое? Строить – долго, дорого и хлопотно, а отобрать – одно удовольствие, почти спорт, почти искусство, если делать с выдумкой.
Третьими явились бандиты – молодые, злые, пришедшие на смену старым авторитетам с их кодексами и понятиями. Старые хотя бы договаривались, соблюдали ритуалы – с ними можно было жить, как живут с хроническим заболеванием, приспособившись и зная расписание приступов. Молодняк знал один аргумент – ствол, один закон – сила, одну арифметику – всё или ничего. У кого «макаров» – тот и прав, у кого «калаш» – тот судья, присяжные и палач в одном лице. Слово «нет» в их словаре отсутствовало – как, впрочем, и большинство других слов длиннее трёх букв.
И наконец – телевизионщики. Эти оказались страшнее всех, именно потому что не стреляли и не угрожали, а приходили с улыбкой и контрактом, от которого невозможно отказаться – не из страха, а из жадности, – предложение выглядело как подарок: партнёрство, слияние, общий бизнес, одна большая счастливая семья. Мелким шрифтом значилось другое: ты вкладываешь всё, они забирают нажитое, а тебе остаётся благодарность за то, что вообще остаёшься при деле. Телевизор – не ящик с экраном, телевизор – это власть, та самая, настоящая, не кремлёвская бутафория с трибунами и флагами, а власть над умами, над желаниями, над тем, что двести миллионов человек считают правдой, – и тому, кто держит в руках эту власть, чужой музыкальный бизнес – лёгкий салат перед жарким из нефти и алюминия.
Четыре хищника, четыре аппетита – и два кролика, которые до последнего были уверены, что они львы. Впрочем, в те годы это заблуждение было массовым, а вот выздоровление – нет.
* * *
Всё перечисленное – снаружи. С врагами всё просто: они хотят тебя сожрать, ты хочешь того же, правила ясны, и даже есть странное утешение в этой ясности – по крайней мере, знаешь, откуда прилетит.
Страшнее – изнутри. Потому что изнутри не ждёшь.
Когда партнёр молчит вторую неделю – не звонит, не заходит, смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло, – и в его глазах появляется то, чего раньше не было: холод, расчёт, та особая прикидка, с которой мясник оценивает тушу на крюке. Когда секретарша знает больше, чем следует, и глядит так, словно уже выбрала сторону – спокойно, без колебаний, – совесть в те годы считалась непозволительной роскошью, как французские духи и итальянская обувь.
Когда женщина, которая клялась в любви, молчит по вечерам и смотрит в стену – не с обидой, не со злостью, а с тем опустошённым равнодушием, которое хуже любого скандала. Когда друг, который был ближе брата, отводит глаза. Когда команда, собранная годами, начинает расползаться – тихо, по одному, как жильцы из дома, где несущие стены дали трещину.
Предательство – штука интимная. Оно требует близости, как любовь, и невозможно без доверия, как кредит. Враги убивают в лицо – больно, но хотя бы честно, к этому можно подготовиться, этому можно даже по-своему отдать должное. Свои бьют в спину – нежно, привычным жестом, тем самым, которым вчера обнимали. Те, с кем делил тушёнку в подвале и мечту на двоих, однажды прикидывают стоимость твоих секретов – и обнаруживают, что секреты котируются выше дружбы. Значительно выше. Дружба – категория лирическая, а биржа торгует только прозой.
* * *
Эта книга – о том, как охотились все. Одновременно, азартно и без лицензии.
О маленькой империи звука, которая имела несчастье стать заметной. Заметность – приговор: пока мал и незаметен – живёшь; вырос – делись со всеми, одновременно, добровольно, с улыбкой и поклоном, – недобровольно выходит дороже – проверено теми, кто уже не может ничего подтвердить.
О том, как за крепкими стенами офиса на Якиманке трещина расползалась медленно, неотвратимо – от недоверия к молчанию, от молчания к расчёту, от расчёта к тому моменту, когда партнёр перестаёт быть партнёром и становится конкурентом. А с конкурентами – смотри выше – церемониться не принято.
О двоих, которые шесть лет строили вместе и теперь стояли по разные стороны стола, не понимая, что переговоры давно закончились – просто никто не объявил результат. Их история – тост, произнесённый на поминках по собственному бизнесу, где покойник ещё дышит, но гости уже делят наследство.
Декабрь девяносто второго. Москва.
Охотничий сезон открыт.
Глава 1. Пропажа
Московское утро просачивалось в офис «Серебряного диска» серыми полосами – дым сквозь щели горящего дома, первые признаки болезни, которую ещё можно не замечать, но уже нельзя отрицать. Декабрь выдался мерзким: слякоть под ногами, смог над головой, ледяная морось в лицо – и всё это одновременно, – московская зима полумер не знает. Пахло застоявшимся кофе, сваренным ещё вчера и забытым на плите, сигаретным дымом, пропитавшим стены намертво, как идеология – мозги старшего поколения, и страхом – запахом, который появляется в помещениях, где люди перестали верить в завтрашний день и начали считать, сколько им осталось.
Запах этот не спутаешь – кисловатый, потный, стыдный, – и кто его учуял хоть раз, тот узнает в любом офисе, в любой приёмной, в любом коридоре власти, где люди улыбаются друг другу и думают о том, как перегрызть глотку ближнему своему. Молодые всегда думают, что бесстрашны, – на самом деле просто не умеют распознавать собственный страх, принимают его за азарт, за кураж, за адреналин, которым кормятся, как наркоманы дозой. Страх приходит позже, когда становится понятно, что проиграть можно не только деньги, но и жизнь, – да к тому времени одно от другого уже не отличишь.
За окнами на Якиманке мужик в офицерской шинели без погон торговал с раскладного столика самодельными календарями – на обложке голая девица верхом на танке, подпись «С Новым 1993-м!», и мужик орал прохожим «Налетай, братва, последний год живём!» таким весёлым голосом, что непонятно было – шутит или знает что-то, чего не знают другие. Рядом бабка в пуховом платке продавала сигареты поштучно из кошёлки, и к ней стояла очередь длиннее, чем к мужику с календарями, – голые девицы на танке давно никого не удивляли, а сигарета за пятьсот рублей, когда в кармане ровно пятьсот, – это вопрос жизни и смерти, и выбор очевиден.
Тишина в офисе стояла неестественная, гнетущая – такая бывает на поле боя после артобстрела, когда ещё не осела пыль и непонятно, кто выжил, кто ранен, кто не встанет. Настенные часы над дверью показывали половину девятого и не двигались – кто-то забыл их завести, а может, время здесь действительно остановилось, как останавливается оно всегда, когда рушится мир, когда привычное превращается в невозможное, когда человек, которому ты доверял, уносит с собой всё, что у тебя было. Строишь годами, теряешь за ночь, и осколки не склеиваются.