Валерий Перевозчиков – Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2 (страница 32)
Другая тема.
— Расскажи про сценарий. Как это всё появилось?
Рассказываю, что планировалось на Рашеева, что Рашеев хотел делать мюзикл, и говорил, что песни будет писать Юлий Ким, а главную роль сыграет Высоцкий.
— Почему же, если я играю, должны быть песни Кима? — Он не обижается, но удивляется. — Ким — это прекрасно, но странный вариант…
И вот уже оживляется:
— Нет, мюзикла не надо! Но нужна компания единомышленников! (От этой мысли он естественно переходит на следующую, но самый этот переход я не помню, а выдумывать не хочу.)
— Вот в конце пятидесятых мы жили втроём: я, Вася Аксёнов, Андрюша Тарковский… Я тогда в кино за трёшку, за пятёрку бегал сниматься. Знаешь, как песни писал? Ночью вскакивал или сидел до утра, чтобы их порадовать новой. (Слово «порадовать» он употребил, это помню точно.)
Может быть, я что-то не так понял про это общежитие втроём, но имена Тарковского и Аксенова он назвал тогда именно как имена близких друзей, для которых писал первые свои песни.
— Хорошее было время, — сказал он. — Ушло…
У Ленинградского вокзала вышли из машины, обнялись, расцеловались. Я заметил, что его тут же узнали — смотрят.
— В общем, я читаю сценарий, а ты позвони послезавтра.
Я позвонил ему из Репино, но он ещё не прочитал. Потом на другой день — снова не прочитал. Извинялся, говорил, что какие-то печальные неожиданные дела. Наконец, прочитал.
— Там есть у тебя много любопытного, но мне надо другое. Возвращайся — сядем работать!
В последнюю неделю декабря мы встречались почти ежедневно. Вечером я приезжал к нему на Малую Грузинскую. У Володи всегда были люди. Всегда шум, гам. Он то играл спектакли, то уезжал на концерт, а потом, наговорившись, накричавшись вдоволь, все понемногу расходились, и мы начинали работать. Уже наступала поздняя ночь.
Фрагмент черновой рукописи сценария к/ф «Зелёный фургон»
Он говорил, фантазировал. Однажды наговорил целую кассету, я с ним спорил, мы страшно, по-чёрному, матерились, а потом сломался диктофон. Жалко, если он стер кассету. Я же дома только расшифровал её для работы. Там был его живой голос, темперамент — и это звучало убедительно, а втолкать всё это в сценарий никак не удавалось. Он фантазировал, разрывал сюжет, активно проигрывал роли разных персонажей, сыпал одесско-еврейским жаргоном и при этом почему-то всё время называл одного из героев, начальника оперативной части угрозыска (сокращённо начоперот) — начапортом. Всё, что было можно, я сначала старался втискивать в сценарий, но возникали противоречия, нелепости в тексте, и я… терялся.
Приближался Новый год, Володя собирался ехать на дачу, где сидела Марина и — «там мы всё сделаем». Я не знаю точно, была ли там Марина, но он так говорил. И я к нему на дачу в Пахру так и не выбрался — заболел гриппом. Он же попал в автомобильную аварию, разбил машину. Сева Абдулов и Валерий Янклович попали в больницу. Началась длинная и сложная история, о ней лучше расскажут друзья — я тогда подробностей не знал. Я ему звонил несколько раз, но ему было не до сценария.
Дальше трудно восстановить в деталях, как мы работали, но несколько длинных ночных разговоров пока ещё в памяти, отчётливо вижу «картинку» — так фрагментами и передаю.
Глубокая ночь. Володя угомонился и пошёл к себе спать. Я остаюсь за письменным «таировским» столом в кабинете, записываю. Через час-полтора он вдруг заходит:
— Ну, как?
— Да вот, пишу.
Видно, что ему не спится. А мне, конечно, болтать с ним куда интереснее, чем писать сценарий. Я подбрасываю «ветки в костёр»:
— Володь, а зачем тебе это кино вообще? При том бардаке, который там сейчас, ты же просто утонешь в рутине.
— Знаешь, а мне надо!
— Ты пишешь прекрасные вещи. Есть просто гениальные. — Я не хочу льстить, но и не сказать, что так думаю, не могу, раз уж поехало.
Он усмехается, и в этой усмешке вдруг видно что-то… не знаю… незащищённость какая-то, неуверенность… (Очень точно это схвачено на американской фотографии, где он держит гитару у лица, но так я видел фотографию тогда, а сейчас это выражение неуверенности вдруг исчезло. Как у Ахматовой: когда умирает человек, изменяются его портреты —
— Я давно удивлялся, Володя, твоей рифме. Кажется, Брюсов утверждал, что трёхсложная рифма в русском языке — редкость, а у тебя — сплошь и рядом… Нет, правда! — тороплюсь я.
Вот его слова:
— Для меня рифмовать не составляет никакого труда. Самое простое дело, я почти времени на это не трачу. Проглядел «Словарь русских рифм» (я о таком словаре не знал) — там для меня мало нового. Но дело не в этом. Мне нужно менять поле… Актёрство, лицедейство — это я не люблю. Ненавижу!!! — это вдруг прозвучало так страстно, что я удивился.
— Песни? Ну, это всегда со мной, но… Раньше мог, например, вскочить ночью от удачной строчки или слова, а теперь? Не-ет… Вообще, может быть, прозой заняться… Но сначала — кино!..
— Я Юрию Петровичу сказал: «Вы начали в сорок — и сделали. А я хочу в сорок два начать…»
— Когда у меня с Мариной началось, я много писал, а потом в первый раз поехал с ней — через Польшу, Германию. Начал тогда просто целую поэму. — (Он читает несколько строф, довольно много… обрывает…) Ладно, тогда бросил… Теперь — уже не то…
— Мне рассказали: объявился какой-то… называет себя Жорж Окуджава. Во! И поёт моим голосом — даже я не могу отличить! Да и хрен бы с ним, — так поёт-то с матом! Я никогда не позволяю себе матерщины в песнях!
(В бытовом разговоре он не церемонился, как и многие, впрочем).
— Что это, Володя, всё-таки за русская манера такая! Ведь ты много сделал, а где у тебя всё это?
— Ну, много… Мне же и приписывают много. У меня всего около девятисот песен, а кто говорит — две тысячи. Но это — чепуха! Девятьсот — это есть.
Игорь Шевцов в гостях у Татьяны Зайцевой. Днепропетровск, февраль 1989 г.
Фото Т. Зайцевой
Я реально удивлён этой цифрой — знаю их от силы сотни три. А ему нравится моя реакция.
— Я же не все пою. А потом — стихи я не читаю.
— А ты быстро пишешь?
— Быстро.
— Это некоторые говорят, что мол — «песенки». А я ведь их строю. И ритмический рисунок ищу. Вот ты сейчас говорил о рифме. Я ведь делаю не только конечную рифму… Для меня внутренняя интереснее. И — ритм, ритм… Вот как в «Охоте на волков» бьёт этот ритм и внутренняя рифма: «Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та…» Вот это «та-та-та» очень важно.
У него на полке — зарубежное издание Д. Хармса, четыре томика. Я прошу почитать.
— А-а, бери. Я тебе дам потом вот кого: Фёдорова. Это грандиозно! Вообще, русские философы — грандиозно: Бердяев, Лосский… Нет, сразу не дам. Принесёшь — дам другую…
Я взял у него два томика Хармса, а потом он уехал, потом то да сё — и больше книг у Володи я не брал.
У него на журнальном столике лежали присланные книги — «Переписка Грозного с Курбским», Монтень в издании «Литпамятники»… Я позавидовал вслух, просил достать.
— Вот, присылают, — похвастал он.
Он читал тогда «Переписку Грозного с Курбским».
— И всё-таки нехорошо, глупо, — снова повторял я в другой раз. — Вот ты свои вещи не фиксируешь, недавно я о том же говорил с Юликом Кимом. Как-то надо всё это собирать. Ведь это же целая эпоха, Володя.
— А уходит она. Булат книжки пишет. Ким занялся песенками для кино, но у него там есть хорошее. И Булат тоже. Вот эти «Золотые ключики», «Соломенные шляпки»… Слушаешь — да, профессионально, точно, но… А ты с Кимом знаком? Что он делает?
— Я знаю, что он пишет «Фауста», — такой парафраз, что ли… Кажется, даже закончил.
— Ну вот… Ладно, работай, я иду спать!
Я посмотрел «Интервенцию». Фильм был «полочный», режиссёр Геннадий Полока показывал его едва ли не подпольно. Володя там в одной из главных ролей — Бродский.
— Всё-таки свинство это! — возмущался я. — Вы там столько напридумывали! Картина могла стать событием, а лежит, стареет.
Он улыбнулся:
— Ладно, мы с тобой больше напридумываем. А Гена будет у меня худруком.
Я звоню ему днём:
— Володя, как ты сегодня?
— Сейчас приезжай! Я тут много напридумывал, даже записал. Когда будешь?
— Через 30 минут.
Но я задержался. В двери у него записка: «Игорь, извини, срочно пришлось уехать. Жду вечером. В.»
Вечером:
— Ты же не приехал через 30 минут! Ладно, вот что я придумал…
И следует по телефону целый фонтан выдумки, и опять всё невозможно втиснуть в один сценарий. Приезжаю. Он даёт мне листки с текстами: