Валерий Перевозчиков – Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2 (страница 31)

Я тут же позвонил ему, но Нина Максимовна (мы ещё не были с ней знакомы) ответила, что Владимир Семёнович уехал до 14-го или 15-го.

С нетерпением дожидаюсь 15-го, звоню. Голос энергичный:

— Игорь! Да, Збандут прислал телеграмму, я подтвердил согласие. Приходи вечером на «Преступление и наказание», не видел? Вот и посмотришь — обратись от меня к… (он назвал фамилию, но я не разобрал, а переспрашивать не стал, и время назвал — перед началом за полчаса).

У театра — обычная толкотня, я привык к ней за 15 лет, живу рядом, каждый вечер видел. Приближаюсь к окошку администратора, должен что-то сказать. Я до того в театре бывал редко, а на Таганке вообще раза два-три, никого не знал, но уже лезу с ощущением «особости» нахально головой в администраторское окошко.

— Вам что?

Это вопрос в самой резкой форме от Валерия Павловича Янкловича, которого, естественно, я тогда не знал.

— Мне тут билет оставлен… — начинаю я мямлить, и вдруг вижу в администраторской Высоцкого. Он меня не слышит, разговаривает с кем-то…

— Владимир Семёнович! — ору я, а Янклович злится:

— Вам что нужно?

— Билет… Билет мне… Владимир Семёнович! — Глупо, наверное, как гимназистка, выгляжу.

— Фамилия? — неумолим главный администратор.

Называюсь, и вдруг — о, чудо сопричастности! — «сам» Высоцкий оборачивается, и щелкает замок, и дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы мне протиснуться, а больше никому. И я протискиваюсь. Высоцкий одну руку протягивает, другой обнимает. Целуемся (интеллигентный московский ритуал — вовсе не свидетельство близости). А в комнатушке администратора — шумный бородатый Борис Хмельницкий, Филатов, ещё какие-то люди, их я не знаю, да и этих-то узнаю́ едва.

— А-а, вот ты какой!

Это Владимир. (А какой я? Обыкновенный.)

— Очень хорошо. Что — будем делать кино?

Я не робею, но смущаюсь: всё-таки слишком много народу. Он улыбается как-то хитровато, очень хорошо.

— Значит, ты не уходи после спектакля. Не видел?

— Нет.

— Ну, посмотришь… Сценарий привёз?

— Конечно.

— А ты против соавторства не возражаешь?

— Что вы, Володя! (Раз он на «ты», могу и я обойтись без отчества, но на «вы») — Только…

— Что?

Он как будто чуть-чуть настораживается.

— Вы знаете, что, как автор сценария, не получите за песни в фильме? А это примерно… — называю сумму.

— Да? — он удивился, но тут же:

— Ладно, устроим как-нибудь.

— Всё. Больше возражений нет.

Володя улыбается. А что, он ожидал, что я буду возражать? Но я же не идиот! Соавторство режиссёра, да ещё т а к о г о — дело естественное и совершенно необходимое, здесь я искренен.

Игорь Шевцов и Валерий Янклович. Ленинград, ДК им. Ленина, 8 июля 1983 г. Фото В. Меклера

Потом был спектакль. В антракте подхожу к Сергею Юрскому (увидел его ещё в зале). Узнав, что Высоцкий берётся за постановку. Юрский приятно удивлён, желает удачи. А ведь некогда я пытался подобную же авантюру «соорудить» с ним, да ничего не вышло, несмотря на помощь В. Я. Мотыля. (В июле 80-го я снова встретился с Юрским, чтобы вручить ему сценарий «Зелёного фургона», на котором будут уже стоять две фамилии соавторов — Володи и моя. Может быть, он ещё раз попробует? Нет, он отказался).

Помню, я пожаловался Юрскому, полушутя, конечно, что какой-то тип всё время сзади фонариком посвечивает — смотреть спектакль мешает. Юрский удивился:

— Это же Любимов! Он так контролирует спектакль, темп держит.

Вот насколько я был тогда «темным».

После спектакля публика вытекает из театра, а я не спешу. Я уже вроде бы не такой, как все… Приобщённый. Приятно щекочет тщеславие. Юрский пришёл в гримёрную, наверное, благодарил. В фойе остался я один — торчу в ожидании Высоцкого. Нелепо торчу, неловко.

Владимир выскочил оживлённый. Слова восхищения (впрочем, весьма сдержанные, чтобы не выглядеть «гимназисткой», хотя роль сыграна блистательно) он принимает улыбаясь, благосклонно.

— Едем, едем ко мне!

У выхода, хотя поздний вечер и декабрь, стоят люди. Подбегают девчушки, суют Володе цветы. Он выслушивает терпеливо, но как-то неохотно, с таким выражением: «Ну, скорее, скорее!..»

Усаживаемся в такси: он, Валерий Янклович, представившийся мне теперь как «Валерий Павлович», ещё кто-то. Едем.

Разговор идёт о фильме.

— Художником возьмём Давида Боровского! — фантазирует Володя. — А вот у меня второй режиссёр замечательный…

Игорь Шевцов и Давид Боровский в фойе Театра на Таганке, 1981 г.

Фото А. Стернина

Речь шла о Валерии Янкловиче, но я, не знавший тогда об их дружбе, сказал довольно бестактно:

— Если не будет второго режиссёра студийного, вы погибнете, Володя!

— Да я их… всех передушу! — смеётся он. — Они все на меня пахать будут! А? Будут!

В этом нет позы. И я, знавший степень цинизма пресловутого «среднего звена» в нашем кинематографе, зная их низкие зарплаты, преданное и одновременно наплевательское отношение к делу, — я вдруг сразу понимаю, что оно так и будет: к Высоцкому пойдут работать все! И не за страх, а за совесть.

У меня с собой чемоданчик — ночной «Стрелой» я еду в Ленинград, там, в Репино, семинар приключенческого фильма, на семинар я еду в первый и последний раз в жизни.

— Ничего, ничего, я тебя отвезу на вокзал, — обещает Володя, — успеешь!

Всей толпой поднимаемся наверх, к нему. Пальто бросаем в одну кучу на диван. Разбредаемся кто куда по квартире.

— Вот телеграмма Збандута, — показывает он. — Ну, мы знаешь, какое дело сделаем! Где сценарий?

Говорят тут всё и обо всём. Скоро уже ничего понять нельзя, и сразу само собой и естественно получилось у меня — «ты», Володя, и час, который остался до поезда, уже не час, а так — пятиминутка.

— Всё, ребята! — я вскакиваю, — опаздываю! А то, Володя, едем на семинар?

— Может поехать? — задумывается он, и тут же: нет, не могу…

Я одеваюсь.

— Подожди, я тебя отвезу, — он влезает в рукава дублёнки, — по дороге поговорим.

В машине — на вокзал.

— Ну, расскажи о себе, — требует он.

— Да чего рассказывать… К своему однофамильцу отношения никакого не имею. (Иван Шевцов — печально известный автор полутора десятков романов, тогда ещё, кажется, не ставший членом Союза писателей.)

Он смеётся.

— Работал у Чухрая в экспериментальном объединении. Сейчас всё кончилось.

— А-а… Хорошая была затея, я слышал.

Дальше — провал, не помню, как разговор выскочил на альманах «Метрополь».

— Володя, твоя подборка в «Метрополе» производит странное впечатление. Не плохое, нет, но странное. По выбору стихов.

— Да нет, — он не обижается, — там была причина. Мне важно заявить, что… (вот здесь он сказал очень удачную формулу, которую я, к сожалению, не упомнил. А смысл был таков: «показать, что я есть и есть такой литературный жанр». Он это иначе сказал, и очень точная получилась формула, даже красивая.)