Валерий Перевозчиков – Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2 (страница 34)
Это была удача. Я постарался сделать всё, что было в моих силах, и студия, действительно, прислала ему телеграмму, что берет его песню, так сказать, не глядя. (То есть, не слушая и не утверждая, как это тогда было принято.) Копия телеграммы и сейчас у меня.
— Володя, ты получил телеграмму? — спрашивал я (а отправляли её из Киева буквально под моим надзором: как бы чего не вышло).
Он же в ответ только матерился.
— Приезжай. Я нашёл текст, покажу тебе.
Я, конечно, тут же приехал. Он был один. Дал мне написанный от руки текст, стал объяснять, порядок строф. Потом взял гитару:
— Садись, я покажу.
И, сначала вполголоса, а со второй строфы — уже «на полную катушку:
Пел он, поразительно точно акцентируя, так что песня просто «влезала» в душу и что-то скребло, и комок застревал в горле, и слезы наворачивались на глаза:
Он кончил, положил гитару на диван.
— Ну что? Пойдёт? — вдруг с каким-то недоверием спросил он и, не дождавшись ответа, принялся зачем-то с жаром доказывать, что это — как раз то, что нам надо. Да для меня это и так было очевидно!
Черновой автограф «Песни о конце войны» (фрагмент)
— Сегодня вечером запишу, — пообещал он. А разговор происходил утром, и я забыл сказать, что встретил он меня только что не со сна.
— Запиши, Володенька, пожалуйста, а я узнаю, что с телеграммой. И скажи свои условия — я им отправлю.
— Условия такие: я хочу, чтобы меня считали автором не только текста, но и музыки, а то орут: не композитор, не композитор! Да при чём тут это? Моя песня, моя мелодия, а инструментовка — не их дело. В общем — пусть платят и за музыку тоже!
Я понимал, что дело тут не только в оплате, что ему нужно утвердиться таким образом. И — поразительно! — студия приняла его условия! А телеграмму получили его соседи, оказывается, и отдали ему утром.
Вечером он позвал музыкантов и записал песню, записал несколько вариантов. Страшно жалко, что я не смог приехать тогда к нему на запись — не хватило режиссёру одного варианта. А может, и не в этом было дело.
«Пили чай, болтали…». Игорь Шевцов в гостях у Татьяны Зайцевой. Днепропетровск, февраль 1989 г.
Фото Т. Зайцевой
Утром Володя показал мне плёнку, мы прослушали немного. Опять, уже не в первый раз, под впечатлением прослушанного, я завёл разговор о том, что нужно сделать все записи:
— И аппаратура у тебя хорошая, отчего бы не сделать?
— Нужно, нужно, — поусмехался он, — а то так забываешь многое. Хорошо — вот эту разыскал…
Он стал рассказывать, что однажды в больнице захотел написать повесть.
— Вон блокнот лежит, — ткнул пальцем в блокнот на столике.
Я взял, стал читать. Он принёс чай и вдруг заорал страшно:
— Положи! — и тут же мягче: — Не люблю, когда рукописи читают.
— Прости, Володя, я думал ты мне предложил почитать.
— Нет, — отрезал он.
Пили чай, болтали. Разговор пошёл о «парижских русских».
— Да знаю я их всех, — сказал он. — Вижусь со всеми. Володя Максимов сказал мне: «Приезжай сюда, чего ты!» А потом подумал и добавил: «Нет, твоё место там, в России…»
Об Иосифе Бродском говорил с уважением и нежностью — да, с нежностью, это точно:
— Гениально!
И похвастался:
— Он мне книжку подарил…
Покопался и достал маленькую книжку стихов Бродского — авторское издание, кажется, лондонское, с автографом. Позже я узнал, что такую же книжку Бродский передал через Володю Михаилу Козакову. Но Володя прособирался отдать — так и не успел. Позже мы с Ниной Максимовной искали её среди книг Володи — и не нашли.[6]
Так же с восторгом отозвался он однажды о Шемякине. Рассказывал о выставке Шемякина где-то в Южной Америке, кажется, в Бразилии. И альбом Шемякина всегда держал на видном месте.
Вообще о русских в эмиграции с грустью говорил, что у них там начинается своя, другая жизнь, свои отношения.
— Всё уже не то…
О Галиче:
— А-а, «Тонечка»!.. «Останкино, где «Титан»-кино»… Когда вышла его книжка в «Посеве», кажется, — он ещё здесь был — там было написано, что он сидел в лагере. И он ведь не давал опровержения. Я его спрашивал: «А зачем вам это?» Он только смеялся.
О А. И. Солженицыне:
Несколько раз вспоминал при мне и каждый раз — с огромным уважением:
— Он один сотряс такую махину, которая казалась вечной.
— Сидит там, пишет. Ростропович сказал, что он готовит сразу шесть романов. Вот врежет!
— «Архипелаг» — гениальная вещь!
Я восторженно отзывался о прочитанных «Зияющих высотах» Зиновьева. Он сдержанно сказал, что читал, но как-то особого энтузиазма я не почувствовал. Скорее всего, ему не очень понравилось. А может быть, и не читал?
Довольно живо интересовался, кто что делает из режиссёров в кино. Думаю, он почти ничего не видел на экране, только по телевизору. А вот телевизор был включён почти постоянно — со звуком или без. А он разговаривал, потом сразу вдруг:
— Погоди! — и, добавляя звук, что-то смотрел и слушал. Однажды шла картина с Леонидом Быковым — кажется, его же «В бой идут одни «старики», а может быть, что-то из старых, не помню. Он смотрел внимательно, потом восхитился:
— Какая органика! Потрясающе!
Я рассказал ему, что знал о подробностях гибели Быкова — он совсем незадолго до того погиб, разбился на машине.
Более того: Володя даже не видел «Маленьких трагедий», последней своей картины.
— Ну, «Каменного гостя» я ещё видел на озвучании, — сказал он, когда я звал его на премьеру. Сказал, как будто оправдывался: что можно понять на тренировке?
— Во, видал, что делают, а? — встретил он меня однажды, размахивая свежим номером «Литгазеты». — И сколько раз так было! Берут мои песни, делают рассказ… Да черт с ними, не жалко!
Речь шла о каком-то рассказике на 16 полосе газеты, построенном на сюжете его песни «Товарищи учёные!»
Прихлёбывая горячий чай, вдруг сказал:
— Про меня мужики говорили: «Вон — ездит на «Мерседесе», а про нас всё понимает».
— Вот эти зарубежные певцы… Чёрт-те о чём поют. Переведи их — слушать нечего! Я этого никогда не мог понять.
Прослушав свою запись «Песни о конце войны», где у него не всё сразу ладилось, ребята-музыканты ошибались, он усмехнулся:
— Говорят, у меня примитивная мелодия. А не всё так просто, а? — и вопросительное выражение лица. И снова что-то вроде неуверенности, жадного ожидания подтверждения, что всё так…
— Бывает, что и месяц ничего не делаю, а вот в Мексике я вдруг начал писать!.. Такой маленький городишко, провинция. И так из меня полезло… Прямо Болдинская осень! — и улыбнулся смущённо. — Меня хорошо принимали в Америке. Там писали, что после Есенина больше никого так из русских поэтов не принимали… Видно, что ему нравилось сравнение с Есениным.
К сожалению, «Песня о конце войны» в фильм не попала, но это отдельная история, и ей здесь не место.