Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 56)

Во время одного из допросов заявил Михайловский ходатайство.

– Прошу, – говорит, – как о милости, помогите мне получить чётки.

– Зачем?

– Скажите, можно получить или нет?

– Не знаю, – говорю, – уточню.

Посоветовался я с кем надо и получил разъяснение, что по тюремному уставу четки, ладанки и нательные кресты иметь не возбраняется, но что среди вещей, изъятых у Михайловского при поступлении в тюрьму, четок нет.

Просьба Михайловского и натолкнула меня на одну идею. Смело могу сказать: мысль моя была не совсем обычна, и если прокурор согласился с ней, то это вовсе не значило, что она ему понравилась. Скорее, наоборот.

– Ну и ну, – говорит, – развеселили вы меня, Сережа. Юморист вы, оказывается. Впрочем, в законе препятствий не вижу. Действуйте.

И отправился я в поход за четками.

В Совете по делам религиозных культов при Совнаркоме РСФСР порекомендовали мне встретиться с отцом Игнасием Мрачковским, присовокупив, что человек он умный и достаточно широких взглядов. Поблагодарил я за совет, выяснил некоторые мелкие частности и на трамвае покатил в Замоскворечье.

ГЛАВА 19

Отец Игнасий, как я знал, занимал в своей церкви сановное положение, но принял он меня без волокиты и даже без доклада. Просто церковный сторож проводил меня через заднюю дверь на второй этаж пристройки, ввел в маленький кабинет, поклонился сидящему за столом человеку в черном костюме и оставил с ним наедине…

Молод показался мне святой отец для своего сана. Погадал я, сколько ему лет? Двадцать пять? Тридцать?

Коротко, как мог, изложил я отцу Игнасию цель визита, а сам, пока рассказывал, глаз не мог отвести от четок, что держал он в руке. Крупные такие бусы, коричневые, благородной формы. Слушая меня, отец Игнасий медленно перебирал их своими крепкими белыми пальцами.

Просьбу мою выслушал он внимательно, но бесстрастно. Как ни старался я подметить хоть какой штришок, говорящий о чувствах священнослужителя, ничего такого поймать не смог. Пальцы ни разу не ускорили размеренного хода по бусинкам; худощавое лицо не дрогнуло ни единым мускулом. Маска, а не лицо. С большими печальными глазами.

Кончил я вступление, а отец Игнасий взял со стола маленький медный колокольчик, позвонил. И тотчас открылась тихо дверь, и сторож (он меня провожал в кабинет) вкатил на каталке что–то покрытое белоснежной накидкой. Поклонился.

– Ваш завтрак, отче.

Сделал отец Игнасий знак ему рукой.

– Идите.

И ко мне, с достоинством:

– Надеюсь, вы разделите мою трапезу?

Снял он с каталки покрывало, и у меня потекли слюнки. Масло, белый пышный хлеб, тарелочка с редисом и огурчиками. Это в марте–то редис! В стаканах – двух – какао. В двух подставочках – по яичку. И вообще – всего по паре: ложек, вилок, розеток с медом. Даже салфеток две: крахмальные, свернутые трубочкой, в серебряных браслетах.

Сторож тут от двери голос подал.

– Откушайте, – говорит.

И исчез. Словно и не было его.

За завтраком отец Игнасий деловой разговор вести отказался.

– Пищу, – говорит, – надо уважать. Она продлевает нашу жизнь. А что на свете прекраснее жизни? Видеть золотой свет солнца, слушать голос природы, осязать гладкую прелесть шелка, обонять запах розы – разве это не наслаждение?

– Да, – говорю.

Допил отец Игнасий какао, позвонил в колокольчик, подождал, пока сторож увезет каталку и предложил мне папиросу.

– Спасибо, – говорю. – Не увлекаюсь.

– Тогда простите, но я закурю…

– Пожалуйста, – говорю. – Но… разве священнослужители курят? По–моему, обеты, данные ими, предусматривают воздержание?

Улыбнулся отец Игнасий – печально и строго.

– Прошу вас, – говорит, – постарайтесь не касаться острых углов. Что вам до нас и наших обетов? Что вам до господа нашего, до Творца, наконец? Вы – атеист, возможно – коммунист, вам чуждо наше, как мне – ваше. Нас связывает одно: мы – люди. Так будем же ими и подойдем друг к другу непредвзято. Вас привело ко мне дело.

– Дело, – говорю.

– Тем лучше. Позвольте мне в свою очередь спросить: почему именно я, а не кто–нибудь ещё? Чем заслужил такую честь?.. Хотя подождите. Не отвечайте. Сначала выслушайте – правильно ли я вас понял. Кажется, вы предложили мне повлиять на человека, используя авторитет церкви? Так?

– В известной мере…

– Вы ищете помощи у меня, запутавшись в лабиринте чужой души? Так?

– Не совсем…

– Вы говорили: он взял на себя вину большую, чем есть? Так?

– Так! – говорю. – Всё так! Готов пояснить: человек, о котором шла речь, упорно придерживается губящей его версии, взваливает на себя чужую вину; ему грозит наказание большее, чем он заслуживает… Он католик. Вы могли бы убедить его быть правдивым, напомнить ему, что ложь по тем догматам, в кои он верит, – тяжкий грех. Поступив так, вы совершите благо.

– Благо ли?

Запнулся я. Рот раскрыл.

– А?

– Я говорю: благо ли?

– А как по–вашему?

– Нет, нет, говорите вы. Я слежу за вашими рассуждениями. Прошу вас, продолжайте.

– Хорошо. Готов повторить. Запирательство Михайловского ведет к тому, что следствие не может установить причин, по которым он стал пособником убийцы. Каждая причина – особая квалификация. Суд считается с этим. Помощь за деньги – одна мера наказания. Из страха – другая. Из любви – третья. И так далее…

– Это я понял.

– Что же вы не поняли?

– Роль. Моя роль.

– Роль гуманиста.

– О чём вы просите? О помощи? Что ж, допустим… К кому адресуетесь? Ко мне? Допустим и это. Но почему вы думаете, что соглашусь? Вы – представитель власти светской. Я – лицо духовное. Я – пастырь своих овец, но я же – овца среди божьей паствы. Мой голос – не мой голос, и мысли мои – не мои мысли. Я молюсь, но не о себе и не для себя. Творец – он дает мне силы и слова, и мудрость, и он наставляет меня в пути. Вы поняли?

– Вы отказываетесь?

– Могу молить, чтобы грешный человек сам облегчил свой крест.

– То есть?

– Не я вразумлю его, но Творец, если дойдет до него моя молитва. В его руках – всё… Верю: вы шли ко мне с надеждой. Но… Кто – вы? Кто – я? Вы – государство; вы – мир страстей, борений, азарта, грехов и раскаяния. Я – слуга божий; я – тишина и покой, прощение и смирение. Чем ниже паду, тем более возвышусь. Вы называете это диалектикой. Я – божественным промыслом. Вы говорите: прав я! Я говорю: пускай ты прав, но не я пришел к тебе, а ты ко мне. Кто сильнее? Сила или слабость? Вы, отделившие плоть от кости, или церковь – кость и становой хребет? Вы хотите жить и строить без станового хребта? Согласен! Стройте! Живите! Но… мы здесь при чём? Или ваша сила так слаба, что черпает поддержку у нашей слабости?

Он ещё издевался, этот поп! Спокойно. Ровным тоном. Без выражения в лице и голосе. Только пальцы на четках – вниз, вниз, вниз, одну бусину за другой.

Проводил он меня до двери. Поклонился.

– Прощайте, – говорит.

– Прощайте, – говорю.

Вышел я на улицу и по дороге к трамвайной остановке снимаю с себя стружку за этот бесцельный визит. Ну, чего я добился? Получил пару словесных щелчков. Отплатил тем же. И ушел с пустыми руками. Даже четок и то не достал.

Знал бы, думаю, Михайловский, что мне из–за него приходится терпеть. И главное – можно подумать, будто я для себя хлопочу. Нет же, его, Михайловского, интересы отстаиваю. Будто я не следователь, а член коллегии правозаступников.

И совсем уж некстати всплыла у меня в памяти недавняя сцена, когда рассказал я наконец Михайловскому о смерти Зоси. Вспомнил, как вскрикнул он, вскочил.

– Врете! – говорит.