Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 58)

Он, наверное, долго стоял на одном месте, потрясенный, потому что его приняли за спекулянта, а бога за товар и окликнули. Спросили, что хочет он за свою деревяшку? Чеслав подался было уйти, но его схватили за рукав. Рыжая от мороза и водки рожа задвигала губами, допытываясь, не украл ли он статуйку и сменяется ли на уши от мертвого осла, дырку от бублика или от жилетки рукава, и тогда он ударил эту рыжую рожу прямо в глумящийся рот, и его ударили в ответ.

Его били долго, по–базарному, ногами, обутыми в добрые валенки и сапоги. Потом бросили и оставили лежать на снегу с раскинутыми руками. Он смотрел в грязное небо, терял сознание и шептал: «За бога, за бога…» И в бреду ему чудилось, что он сам – бог, распятый на кресте. Милиционеры, разогнав толпу, отвезли его в больницу умирать.

Но он выжил.

И ничего не забыл.

Молчаливый и замкнутый, механик–самоучка, человек со странностями, в общем–то добрый и готовый помочь товарищу – таким он прослыл через годы в глазах окружающих. Он жил одиноко, к сослуживцам не ходил, к себе в гости не звал, и его посчитали сначала чудаком, а затем алкоголиком в той стадии, когда человек предается своему пороку наедине с собой и при запертых дверях. Это оправдывало его отчужденность и упорные отказы работать в вечернюю смену и по воскресеньям, и только духовные отцы из единственного на всю Москву католического храма не могли нарадоваться рвению нового прихожанина. Вечерние службы и воскресную мессу он посещал без пропусков и был не просто предан богу, но и полезен его служителям – охотно и совсем бесплатно чинил кухонные раковины на квартирах у отца настоятеля и чинов епархии, паял и лудил прохудившуюся посуду, проводил свет в передние и чуланы и был тих, безропотен и незаменим.

Между Питером и Москвой, койкой в больнице и местом в слесарной мастерской лежали годы, о которых никто ничего не знал.

Зося была машинисткой, или, как их тогда называли, пишбарышней, и познакомилась с Чеславом в храме, познакомилась сама, с несвойственной девицам простотой и отсутствием кокетства. Она была первой женщиной Чеслава и стала ею тоже по собственной инициативе. Комната Чеслава на улице Восстания стала её домом, в который помимо чемоданчика с тонким шелковым бельем и умилительной для Чеслава домовитости она принесла в качестве приданого истерические ночные слезы и страх перед миром.

Мир пугал? Этого было достаточно для Чеслава, ощутившего в себе потребность спасти от тревоги и защитить это теплое существо, так трогательно обнимающее его по ночам и молящее о спасении. Люди обидели её? О как понимал это он, едва не убитый этими же людьми на питерском базаре!

Он называл её коханой и клялся уберечь от горя.

Она рассказала ему о себе.

Не всё.

Была ночь, когда Чеслав зажег свечу у сбереженного и пронесенного через самые трудные годы бога и на коленях дал великую клятву быть рыцарем Зоси, по–шляхетски верным и вечным. Они молились до утра, и кроткий деревянный человечек принял их согласное: «Аминь!»

В жизнь Чеслава кроме страха перед богом и за бога вошел новый страх – перед людьми из прошлого Зоси. Он любил её и верил ей. Тонкое шелковое белье не породило в нём вопросов, а любовь Зоси к нему была столь же бесспорна, как догматы веры, – разве не делила она с ним ложе и хлеб, день, ночь, жилище и вселенную?!

Прошлое.

В один из дней оно напомнило о себе приходом Чернышева.

И опять они стояли всю ночь напролет перед резным ликом того, кто, как и они, был мучим людьми, страдал и, родившись человеком, стал богом.

И снова Чеслав дал клятву, и он верил Зосе, и боялся не за себя, а за неё, и обещал ей всегда быть рядом, оберечь, защитить, спасти…

Он стал ещё нелюдимее и мрачнее, и сослуживцы подшучивали над ним и говорили, что молодуха изводит его.

Он молчал.

Он не произнес ни слова и тогда, когда нашел Зосю бьющейся в истерическом припадке на полу, а мертвого Чернышева – на постели…

Зося пришла в себя, и он не спросил её ни о чём. Она попросила: «Уйди!» Он посмотрел ей в глаза и ушел. Вернулся утром. Зося, бледная и разом осунувшаяся, сидела на полу, бессильно прислонившись к ножке кровати и уронив руки.

Ему не за что было её прощать…

Клятвы и любовь связали его с ней – окончательно и нерасторжимо.

Он обещал помогать и помог.

Во всём.

Вот и всё.

ГЛАВА 22

Всё?

Это, конечно, как сказать…

Сейчас, постарев и понабрав опыта, я многое вижу в ином свете. Сейчас мне даже легко признаваться в ошибках, подшучивать над собой, ибо Оленин, о котором я рассказываю, это я и как бы не я. Мне видны его слабости – слабости другого человека.

Прошлое.

Сегодня моих товарищей нет рядом со мной.

Погиб мой первый прокурор.

В сорок втором под Ельней сложил голову Комаров–старший.

Их нет и… они есть!

Не столько учебники, сколько люди учили меня. Их поступки и мысли служили мне образцом, как мысли и поступки других прокуроров и сыщиков были практическим эталоном для тысяч молодых советских криминалистов.

Их память дорога мне.

Иные почтили бы её вставанием.

А я – я рассказал вам о них, и если они, ожившие для меня, ожили и для вас, то это – лучший из всех памятников…

РАССКАЗЫ

Ю. Кларов. Перстень–талисман

О приключениях «талисмана» поэта покойный Василий Петрович поведал мне много лет назад. С тех пор появилось немало исследований о самом перстне и его судьбе. Было соблазнительно ими воспользоваться, особенно материалами из интересной книги Л.П. Февчук «Личные вещи Пушкина», но я воздержался. И не только из уважения к памяти Василия Петровича. Его история, посвящённая перстню–талисману, впрочем, как и другие приведённые в этой книге, была не научным исследованием, а рассказом, в котором вымысел занимал свое законное и почётное место рядом с фактом.

Стоит ли нарушать это плодотворное сотрудничество фантазии и реальности? Я решил, что нет, не стоит…

* * *

– Итак, Петербург. Зима 1837 года, – Василий Петрович стукнул пальцем по столу, и этот звук отозвался эхом далекого выстрела из девятнадцатого века…

…От звука выстрела лошадь вскинула голову и дёрнулась. Взвизгнули полозья, и по обе стороны саней брызнул снег. Длиннобородый пожилой извозчик в заячьем треухе быстро перехватил вожжи и натянул их:

– Не балуй!

Лошадь дрожала мелкой дрожью, перебирая ногами и вывернув голову в сторону изгороди, где между редкими жердями чернел на снегу кустарник.

– Никак, стрельнули, а? – испуганно спросил другой извозчик, сани которого стояли несколько поодаль.

Стылый морозный воздух разорвал второй выстрел.

– «Стрельнули»… – Старик стянул зубами громадную рукавицу и перекрестился. – «Стрельнули»… Эхе–хе! Кому–то седни слёзы лить, не иначе. Смертоубийство, брат, по–нашему, а по–ихнему, по благородному, дуэлью прозывается… Вон как! Для того и пистоли везли…

– Дело барское…

– Да уж, не наше.

Старый петербургский извозчик не ошибся: в пятидесяти метрах от дороги только что закончилась дуэль. Но он не знал и не мог знать, что смертельно раненный первым выстрелом человек, которого он привез сюда, – величайший поэт России, именем которого назовут улицы и площади многих городов страны. Не знал он, разумеется, и того, что сто лет спустя его праправнук, учитель одной из школ бывшего Петербурга, ставшего Ленинградом, будет читать в затихшем классе стихи другого великого поэта, посвящённые событиям этого зимнего вечера:

Погиб поэт, невольник чести,

Пал, оклеветанный молвой

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой…

Проваливаясь по колено в снег, на дорогу выбрался офицер. Он был без шинели и шапки. Лёгкий ветерок ворошил его редкие волосы. Это был Константин Карлович Данзас, лицейский товарищ и секундант Пушкина.

– Помогите, братцы, проезд в заборе сделать. Раненого взять надо.

Извозчики переглянулись: значит, не до смерти. Авось и выживет. Дай–то бог!

Пожилой неожиданно легко спрыгнул с облучка. Все трое стали выламывать жерди, чтобы подъехать на санях к месту дуэли.

Снег на поляне, где происходила дуэль, был утоптан. Барьер обозначен шинелями.

«Ишь, расстарались!» – подумал бородатый и стянул с головы треух.