Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 47)
Молод я был. Ох как молод! И чего стыдился? Что устал на работе, а хорошие, добрые люди уложили спать? Разве ж это позор? Так нет, подсказало мне уязвленное самолюбие, что, дескать, в подобном положении есть что–то унижающее мое достоинство.
Лежу я, значит, с закрытыми глазами и придумываю фразу побойчее, чтобы встать с нею и уйти, соблюдая достоинство.
А из угла шепот:
– Ты мне про брильянты расскажи.
Это младший Комаров.
– Да рассказывал же…
Это старший.
– А ты ещё раз.
– Интересно?
– Спрашиваешь!
– Только потом чтобы сразу спал! Уговор?
– Честное слово под салютом всех вождей!
– Значит, делали мы обыск в Марьиной роще у одной спекулянтки марафетом, кокаином то есть…
Разве тут уснешь? Бриллианты и кокаин… «Но субинспектор не растерялся…» Я совсем притаил дыхание, но уже по иной причине – чтобы не упустить ни слова.
И вот что я услышал в ту ночь.
ГЛАВА 4
Прошлым летом, аккурат когда ты к тетке Марье в деревню ездил, всё и случилось. Арестовал Родионов из транспортной бригады жулика одного. Чего он к нему сунулся – и сейчас ума не приложу. Френчик на жулике был чистенький, брюки – торгсинского товара, документы в порядке. Я уж Родионова пытал: почему ты к нему? Нюх, говорит. Носом, говорит, учуял я его нехорошее нутро. Ну, это он так, для красного слова; вернее, что располагал данными, вот и вышел в цвет.
Растрясли мы здесь в МУРе его чемодан, вынули на стол вещи – бельишко, носки и, между прочим, курицу в газете. А чего ищем – и сами не знаем. Может, золото. Может, валюту. Или чего ещё. Родионов нам не говорит. Одно твердит: ищите аккуратнее.
А жулик тут же сидит. И очень протестует. Прокурора требует. А зачем прокурор, если есть ордер на обыск? Втолковали мы это жулику, понятых к двум ещё двух пригласили – для крепости, но только он всё равно сильно беспокоится. У нас, говорит, в дорогой моей Одессе, налетчик и то обходительнее вас. Костюм с тебя снимает и, чтобы не гулял ты, как библейская личность по родному бульвару Фельдмана, выдает тебе смену из утиля – носи, прикрывай мужскую доблесть. А вы, говорит, мне чемодан ломаете, а с кого новый спрашивать – с памятника гражданину Бебелю?
Разобрали мы чемодан на мусор и не нашли ничего. Куда теперь вещи ложить?
– Не ложить, а класть.
– Правильно: класть. Ты, Пека, за словами моими следи; если не так скажу, поправляй… И что за напасть: и книжки читаю, и за собой слежу, а язык – ровно как отдельный: сам по себе неправильно говорит…
– Па…
– Ну чего?
– Не чего, а что… Ты дальше рассказывай.
– И то… Я и думаю: куда обратно будем обмундировку класть? На жулика этого ордер есть – арестовать; следовательно, его в тюрьму препровождать надо; и вещи его должны быть с ним. А вот в чём? И ещё – что с курой делать? Куру в камеру ни за что не разрешат. Думал Родионов, думал, как с нею поступить, и говорит: чтоб тебе, гражданин, сегодня казенным ужином желудок не расстраивать, так и быть, пируй в последний разок, ешь свою куру. Только здесь, при нас. Тот – да нет, сейчас не желаю, позвольте с собой взять. А Родионов порядок соблюдает: или ешь, или опишем как вещественное доказательство. Уговорил. Взялся тот кушать, только кусочек отломил, а из куры сверток на пол – хлоп!
– А в нем юфта?
– Не юфта, а кокаин. Юфта и марафет – это на блатной музыке. Тебе ни к чему. Кокаин там был – двести граммов в порошке. Больших денег стоит… Родионов жулику и говорит: что ж вы, гражданин, замолчали? Сейчас, мол, самая пора языку нагрузку дать. Рассказали бы за родную вам Одессу, за вашу блатную жизнь и за то, где купили этот товар и кому везли…
Суток двое жулик у нас молчал. На третьи заговорил. И дал адресок одной старушки из Марьиной рощи. У неё, говорит, кокаин брал. Старушка эта прежде хазу держала, притон то есть, а теперь от этого дела отошла и перекинулась на наркотик. Большие с него капиталы имеет.
Оформили мы ордер на обыск у бабуси и поехали. Родионов за главного, я за помощника и агентов трое и понятые. Утречком пораньше и поехали.
Хорошо жила бабуся, аккуратно. Домик свой, садик при нём имеется с цветочками для продажи, поросенок кормится. Тихо у неё в садике, благодать. И цветы – гвоздики разные, ромашки, пионы махровые. Мать наша, Пека, такие против других сильно уважала. А при жизни, может, и имела всего два или три цветка. В цене ведь они. Вот когда хоронили её, товарищи складчину сделали и на могилу ей букет… Ты с рук у меня тянешься, голосишь и за цветы хватаешься. Дал я тебе один, ты и рад. Смеешься. То всё ревел, а тут – смеешься, и ничем тебя не остановить. А кончил смеяться и говоришь: пусти, к маме хочу. А матери–то нашей нет… Тебе три годика было. Помнишь? Очень ты смеялся…
– Не помню. Рассказывай.
– Ладно. Вошли мы к старушке в её квартиру. Обрисовали положение и давай полы–стенки стучать. До самой ночи лазили и в подвал, и на чердак, и в поросенкины хоромы. Родионов, вижу, злится; он у нас, знаешь, характеру горячего, обидчивый. Но виду не кажет. А сам старуху лаской уговаривает выдать наркотики и не тянуть из нас жилы. Один черт, ведь найдем… Но бабушка–то посерьезнее жулика одесского вышла. Кремень старуха. Крестится на иконы и молитвы читает, а на нас – ноль внимания. А молитва такая: прошу тебя, господи, за все мои страдания послать на моих обидчиков порчу и чуму, и чтобы в седьмом колене мучились они за мою сегодняшнюю обиду. Короче, честит нас по–всякому, а мы ей запретить не смей. Поскольку церковь у нас от государства отдельная. Хитрющая бабка и зловредная. И законы знает.
К ночи дошли мы до горницы. Пощупали подушки, перины четыре штуки – все пуховые, и в кадке с фикусом баночку вырыли. Кокаин. Но – мало. Чуть больше осьмушки. Не могёт, соображаем, чтобы это и был весь запас. Никак не могёт!
– Не может!
– Э–эх, вот ведь язык… Значит, может, а не могёт? Ладно, запомню. Ты исправляй.
– Да рассказывай же, пап… Как стенку ломали.
– Стенку? Стенку, верно, ломали. Обстукал её я и чую – пустота под обоями. Под сплошными обоями – пустота, значит. Родионов к бабусе: что у вас там? А бабуся сама потерялась, глазами морг да морг. И молитвы позабыла читать. Не знаю, говорит, сама впервые слышу, что там за обоями дыра.
Сняли мы обои. Глядим – фанерка. И её долой. И видим: не хватает в стенке кирпичей, а вместо них стоит себе банка карамели. Круглая, на три фунта.
– Ну?!
– Вот тебе, Пека, и ну. Снял я с неё крышку. Но неловко, повалил банку на пол. А след за ней аккурат и бабуся улеглась. Обеспамятела… А пол – горит весь! Жуть!.. Брильянты, один к одному, как горох… Совсем я потерялся. То ли старуху в самосознание возвращать, то ли камни собирать в банку. Ведь камень, он что – завалится в щель, не заметишь, а государству убыток на сто тысяч…
– На сколько?
– Ну, может, сто не сто, а десять. Да хотя бы на копейку. Не имею права. Такая моя задача: государству всё передать в лучшем виде в рабоче–крестьянский доход.
– А дальше?
– Хорошо, бабуся сама в себя пришла. Села на полу и как завоет! Страшно мне стало. Ты это, говорю, прекрати. Не надо выть. Что было, то сплыло… А она еще хужее. Материт себя и в крест, и в господа своего. А за что? Оказывается, за то, что жила и не знала про миллионы в банке. Не её они были, миллионы.
– А может, её?
– Нет! Точно проверили. Чужие были камушки. Налетчиков трех видных. Крупно нам знакомых по личностям. Квартировали они у старухи в двадцать втором году. На хазе её, значит, отсиживались до лучших времен. А так как умные были, то деньги наличные на камушки перевели. Смекнул?
– Смекнул.
– То–то… Собрали мы, значит, камни, записали их, и повез Родионов старуху в МУР. А меня оставил. Посмотри, говорит, ещё разок повнимательнее. И дворники остались, понятые они были… До утра я по комнате на корточках елозил. Ещё пять штук нашел. Три маленьких – в щели, один покрупнее, а один – больше ногтя – у дворника в кармане. Не стерпел, паразит, украл… Положил я главный камень в кабур, под пистолетное дуло, дворника арестовал, протокол составил и в МУР.
– А дальше?
– Всё, Пека.
– Не всё!
– То есть как это?
– Ты про налетчиков расскажи.
– О них сказ мал. Трое их было. Жили они у старухи, её оберегались и друг дружку опасались, не верили. А бриллианты таскать по притонам за собой боялись – мало ли что? И порешили они дать страшную воровскую клятву, что дружбу поведут до гроба, а опосля сделали в стене дыру и – банку туда. Старуха в этот день цветами торговала и поздно пришла. Аккурат тогда, когда они поверх того места обои новые наклеили и дальше стали ладить. Это, говорят, тебе, старая, от нас сюрприз. Уходим мы, боимся – заметет уголовка. А в благодарность за наше у тебя житье кроме денег починим тебе горницу по первому сорту.
– А потом?
– Оклеили комнату и – крути, Гаврила, бога нет! Наши агенты за ними утром приехали, да опоздали. С концами ушли. Бабке, правда, посулили вернуться, но срока не назвали… Так и не вернулись. Считай, что из–за клятвы. Как поклялись руку друг друга держать до гроба, так и вышло. Один из них ночью двух своих побратимов и прирезал. А сбежать – не пофартило. Угодил, натурально, в Таганку на весь долгий срок.
– А потом?
– Суп с котом! Потом, известно, вышел. Он в суде жалостливую сказку сплел: мол, те двое его в страхе держали, а он, дескать, к честной жизни интерес имел, но двоих ужасно боялся. И зарезал их, получается, из самолучших побуждений. Поверили. Отсидел он своё и выскочил на свободу.