Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 46)

Поглядел я на него, и стало мне грустно. Таким он мне показался несчастным – Пека в холодном своем пальтишке, что захотелось окликнуть его, вернуть, усадить на диван, чаем напоить, что ли. Хоть на улице и февраль, оттепель с крыш слезы льет, весной пахнет, но гулять всё же больше часа невозможно. До костей проберет. А нам с Пекиным отцом – кто знает, сколько часов сидеть? Два, а может, и все четыре. А может, и до ночи. Как сложится…

Поначалу не вышло у нас разговора с Комаровым. Не только что задушевного, простой служебной беседы не получилось.

– Вы о деле знаете? – спрашиваю.

– Чуток, – говорит. – Есть у меня приказ – быть вам в помощь. Чем могу?

Вот тут я и запнулся. Действительно, чем? Ведь если откровенно, то я и не представлял себе, с какого конца подступиться к делу. Ни следов преступник не оставил, ни улик. Мешок без меток, кольцо неизвестного назначения – вот и всё. Хоть бы пуговицу какую забыл в мешке или окурок, всё легче было бы.

Молчит Комаров, и я молчу.

Трудно судить, до чего бы мы с ним домолчались, если б вдруг не вспомнились мне прощальные слова прокурора. Ведь послал он меня к Комарову не руководить и указывать, а посоветоваться. Не зря же послал? А коль так, то нечего мне фасон держать, лучше обо всём начистоту.

Собрался я с духом и выложил Комарову всю свою подноготную. И что следователь я без году неделя, и что дело это – второе в моей жизни.

– Короче, – говорю, – пришел я за помощью. Поможете – спасибо, а нет…

– Тоже спасибо?

– Другого попрошу!

Тут как раз очень кстати зазвонил телефон и прервал наше драматическое объяснение. Назвал Комаров себя, поаллокал в трубку, сказал кому–то «да», потом «нет», потом ещё раз «да» и дал отбой.

– Садитесь, – говорит. – Давайте, Сергей Саныч, мозговать по–умненькому.

– Мозговали, – говорю.

– Лады. И всё–таки давайте порешим, кого искать будем – мужчину или, напротив, женщину – и где поищем.

В институте на теоретических разборах всё выглядело легко и элементарно. Препарированные профессорами учебные «дела» с завидной простотой разделялись на составные части. Кого искать? Того, кому выгодно данное преступление. Где? В том месте, которое будет подсказано самим ходом событий в процессе разработки версий. Как искать? Сочетая следственные действия с поручениями сотрудникам уголовного розыска, которые работают в двух направлениях – оперативном и личного сыска. Чего же проще?

Вспомнил я эти и иные прочие наставления, которые когда–то бойко излагал на экзаменах, и говорю:

– Пожалуй, начинать надо с другого – кто убит.

– Само собой.

– От этого оттолкнемся и перейдем к мотивам.

– А чего не сразу?

– Так у нас же данных нет.

– Почему? – говорит. – Есть данные. Поскольку убили мужчину, я полагаю так – в драке либо из ревности. Можно, конечно, и ограбление поиметь в виду, но не особенно.

– Не понимаю, – говорю.

– А чего особенно понимать? Мешочек помните? Замечательно новый мешок, ему сносу нет. Значит, взяли его из хозяйства. Вещь нужная, в магазине купить – кусается, и уж раз попользовались им для такого дела, то считайте, это потому, что другого в доме не было, и не для того он был спервоначалу назначен. Покупали его под муку, а не под труп… Это ежели с одного конца к делу подойти… А мы и с другого примеримся. Коли труп разрезан, частей разных нет, то само собой, надо понимать, что резали в квартире, а не на улице. Так ведь? Теперь дальше глядите. Поранений на трупе нет. На той части, что мы имеем. Я так понимаю: убили, скорее всего, одним ударом. Может, по голове. Топором. Иначе, если не с одного удара положили, кинулся бы мужик защищаться, и тогда без ран на груди или спине, или ещё где ему не обойтись. А их нет! Уловили?

– Не совсем, – говорю.

– Так это ж как дважды два! Вы так мозгуйте: положим, есть у мужика много денег с собой; ну, позвали его в дом под видом гостя; усадили за стол или на диван, как вот вы сидите, отвлекли чем–нибудь и – бац! – топором по загривку. Похоже?

– Похоже, – говорю.

– Ни черта, простите, не похоже! Я вам вот что скажу: как ни мерь, а с одного удара положить молодого мужика не выйдет. Головная кость у него крепкая. Надо очень уж без ошибки угодить… Так чаще выходит не когда нарочно метишь, а по случайности. Трезвый человек, сколь его ни отвлекай, он опасность всё же учует, в последнюю секунду голову отклонит… Тут и встает вопрос – а не пьяный ли был убитый? Может, его водочкой опоили? Я на этот вопрос отвечаю: нет, не пил он. Не нашел доктор у него спирта во внутренностях. И в крови не нашел… Как теперь прикинем?

– Понимаю, – говорю. – Вы считаете, что раз он был трезв, то убийца не проводил подготовки к преступлению. Ладно, допустим. Тем более что и новый мешок в данном случае как будто к месту оказался.

– К месту. Это точно… Теперь я беру ещё случай. Месть. По сказанным мной соображениям – и он не годится. К нему ведь тоже подготовка нужна. Что же у нас остается? Два положения: из ревности убили – это раз; в драке – это два.

– И только?

– Точно!.. Где, по–вашему, сподручнее лишить жизни – в доме или на улице? Скажем, ночью? А? Улица – пусто там, народу нет, благодать; в доме – соседи рядом, на любой крик сбегутся. Вот и выводите: по какой крайности его всё–таки в комнате убили? По какой такой нужде?.. Я ответственно говорю: по случайности…

Сейчас, много лет спустя, обретя и опыт и – да простится мне смелость! – некоторое знание жизни, я без труда нахожу в теоретических построениях Комарова промахи и изъяны. Но в тот день его логика показалась мне точной и неопровержимо аргументированной. Сидя на жестковатом учрежденческом диване, я внимал с открытыми, как говорится, ушами и единственно, что старался сделать – скрыть распиравший меня восторг. Тем более что закончил Комаров свою тираду самым лестным для меня образом, сказав, что я, как он догадывается, всё это и сам знаю, и он даже жалеет, что зря отнял у меня дорогое время, поскольку версии об убийстве на почве ревности или по неосторожности я, как он опять же догадывается, и хочу ему предложить разрабатывать в качестве основных и важнейших.

– Основных? – говорю. – И важнейших? Что ж, пожалуй.

И киваю – важно, с достоинством.

Закурил Комаров папироску, прищурился.

– Теперь, – говорит, – ещё с одного бочка заедем. Где искать? Тут, Сергей Саныч, я полагаю, вы мне так скажете: далеко искать не надо, через всю Москву с трупом в мешке не топают – риску много. И я с вами совершенно соглашусь. И из вашего резону исходя, замечу, что искать надо в соседних домах, в пределах квартала. Всеми способами, в том числе и по моей специальности, то есть личным сыском и оперативной работой. А с вашей, следственной, стороны есть один прием: опубликовать в газете. Всего, конечно, говорить не стоит, а по малости можно. Вы газетчикам факт дайте, а там они распишут; и пускай их, нам–то с вами немного нужно, чтобы всего одну строчку добавили: просим, мол, кто что знает, обратиться в прокуратуру лично или с письмом. Иногда здорово помогает.

С этой комаровской идеей я согласился не сразу. Не нравилось мне в ней то, что ставила она меня в глупое положение. Выходило, что я с самого начала расписывался в своей беспомощности и, как заблудившийся в лесу, принимался звать: «Ау, люди, спасите, выведите!» Кроме того, я вовсе не был убежден, что прокурор похвалит меня за подобную инициативу. Впрочем, Комаров на сей счёт придерживался иного мнения.

– Почему не похвалит? – спрашивает. – И свободно, что похвалит. Вы к кому обращаться думаете? К классовому врагу, что ли? Нет! Может, к преступному миру? Смешно даже! А с народом говорить – запрета нет. Ленин Владимир Ильич, когда трудно бывало, всегда к народу шёл. Или это вам не пример?

– Почему же, – говорю. – Пример – лучше не надо.

– Ну и лады. Тогда я с «Вечеркой» свяжусь… Да входи ты, не скребись!

Что фраза эта относится не ко мне, понял я, когда дверь пискнула и на пороге возник Комаров–младший с громадным жестяным чайником в руках.

– Уже?

Поставил младший чайник на пол и зашмыгал носом.

– Надоело, – говорит. – Что я, по–твоему, до ночи буду гулять? Вечер ведь уже!

Точно. За разговором прошел целый день. Маленький кабинет наполнился белесой синью, окна почернели.

Неловко я себя почувствовал.

– Извини, – говорю. – Это я твоего отца задержал. Ты, Пека, раздевайся, а я пойду.

– А чего извинять–то?

Сказал, и в голосе – непримиримость. Здорово обиделся.

Взял я шапку, потянулся за шарфом, но встать не успел; придержал меня Комаров–старший за плечо.

– Непорядок, – говорит. – Вдвоем работали, а голодать одни желаете? Не по закону это. Сымайте тулупчик, и милости прошу к столу. Давай стаканы, Пека.

Пека – он сновал по комнате, как маленький бесшумный челнок – вытащил три гранёных стакана, сверток какой–то, и – раз, раз – письменный стол под его руками превратился в стол обеденный. В центре чайник, на салфетке хлеб и колбаса, в блюдечке сахар, в каждом стакане – по ложечке.

– Садитесь, – говорит. – Кипяток–то стынет.

…И опять я не попал домой.

Разморило меня от еды и тепла, и задремал я. А потом и уснул, да так крепко, что почти не почувствовал, как перевел меня Комаров из–за стола на диван, положил и укрыл полушубком.

Разбудили меня голоса.

Сквозь сон не сразу разобрал я – где я и что со мной. А когда понял, то стыдно стало. До того стыдно, что зажмурил глаза что есть сил и притаился.