Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 42)

ГЛАВА XXIV

…Матовый плафон напоминает чьё–то лицо… Или это не плафон? Конечно, нет! Он не может ошибиться. Это не плафон, а лицо. Лицо! Но чьё? Он сейчас вспомнит, сейчас, сейчас… Кто здесь плачет? Почему? Плачут ведь по мертвым. Как он плакал, когда хоронили Клодин. Вот и осколки, ох как же больно впиваются эти осколки! Уберите, режет глаза… Уберите!!!

Исель закричал испуганно, пронзительно, рванулся и затих, погружаясь в беспросветный мрак. Сиделка позвонила врачу:

– Ему опять стало хуже, доктор. Пульс едва прощупывается, поднялась температура, он бредит.

Третий месяц капитан лежит в реанимационном отделении лучшего госпиталя Сыодад–де–Панама. Медицинские светила Панамы, весь персонал госпиталя борются за жизнь Прьето. Кто вообще мог подумать, что этот парень протянет хотя бы несколько часов, когда его с тремя тяжелейшими пулевыми ранениями, потерявшего слишком много крови, доставили на вертолете в Сыодад–де–Панама? Профессор Рамиро Мальдонадо сказал, что умывает руки и не будет браться за операцию, что умирающему, сердце которого вот–вот перестанет биться, нужен не скальпель хирурга, а причастие. Но сеньор Мальдонадо превзошел самого себя, он совершил чудо, и капитан Исель Прьето живет. Возможно, минует кризис, и ему станет лучше.

Дежурный врач поправил подушки. Посмотрел на термометр: 38,7. Ничего, ничего. Это уже не страшно. Он подошел к окну и задернул штору, чтобы яркий свет не тревожил больного. Уже конец сентября. Если дело пойдет на лад, то к Новому, семьдесят пятому году раненого удастся поставить на ноги.

– Сеньорита, мне сообщили снизу, из регистратуры, что к нашему пациенту опять пришло много народу. Запретить им навещать господина Прьето мы не можем. Но постарайтесь максимально сократить время визитов, всё равно он никого не узнаёт.

Сиделка согласно кивнула и перевела взгляд на заострившееся, бледное – белее бинтов, которыми была обмотана голова Иселя, – лицо.

– Милостивый боже, спаси его! Спаси, спаси его! – зашептала девушка. Она недавно приехала в столицу из маленького, глухого селения и не знает, что совершил этот красивый, цепляющийся за жизнь мужчина, во имя чего он шел под пули, но говорят, что о нём писали в газетах, и все называют его не иначе, как герой. Ей–то всё равно. Лишь бы он выжил. Уж очень он мучается. Вот даже плакал, будто ребенок. Всё время зовет какую–то Клодин, позовет и заливается слезами. Стонет, мечется. Кто же будет больному эта Клодин? Жена? Не похоже. Та бы сейчас в госпитале дневала и ночевала. А полковник, как за сына родного, переживает. И тот бородатенький – мистер О'Тул. Откуда–то издалека, видно, прилетел. Сидел чуть ли не сутки у постели, уходить не хотел. А друзей у сеньора Прьето, не приведи господь! Соберутся все вместе, не рассадишь. Герой он там или нет, но одно ясно – человек хороший.

– Пить! Хочу пить! – внятно проговорил Исель.

Сиделка налила из термоса теплого сока, поднесла стакан к губам капитана и чуть не выронила его из рук. Впервые за долгие шестьдесят пять дней больной открыл глаза, смотрел осознанно, внимательно, может быть, чуточку удивленно.

– Пейте, пейте. – Девушка приподняла забинтованную голову Прьето.

Он сделал несколько глотков и повторил:

– Где я?

– В госпитале имени Девятого января.

– В Сьюдад–де–Панама? – с сознанием к нему возвращалась память.

– Да. Только вам, наверное, нельзя так много говорить. Я позову врача.

– Подождите. – Голос Иселя напрягся. – Прошу вас, подождите. Мне очень важно знать, как я сюда попал?

– На вертолете, рассказывают, привезли из провинции Чирики.

– Когда?

– Двадцать третьего июля. Я точно помню, я как раз дежурила в тот день.

– И давно я здесь валяюсь? Какое сегодня число?

– Двадцать шестое…

– Ну, это пустяки – всего три дня. Когда же меня выпишут?

– Сегодня двадцать шестое сентября, сеньор. И вам, скорей всего, придется пробыть здесь ещё месяца два, пока вы окончательно не окрепнете и не поправитесь. Но хватит, хватит! Отдыхайте, и никаких больше вопросов. – Сиделка позвонила в регистратуру и, прикрывая трубку ладошкой, сказала: – Сообщите профессору Мальдонадо, что сеньор Прьето пришел в сознание.

ГЛАВА XXV

Пришел день, когда он поднялся с больничной койки и, поддерживаемый с двух сторон дюжими санитарами, сделал свои первые шаги. Ватные, чужие ноги подкашивались, отказывались слушаться. Он волочил их, с силой отталкивался от пола, желая наконец почувствовать твердь земную. Давно уже перевели его из реанимационного отделения в обычную палату для выздоравливающих. На поправку капитан пошел быстрее, чем предполагали даже самые отчаянные из оптимистов. К концу октября он уже сидел и переворачивался с боку на бок без посторонней помощи. А вот ходить пришлось учиться заново. Шаг. Ещё шаг. На следующий раз – ещё два…

И пришел день, когда он вспомнил всё.

Двадцатого. Да, это было двадцатого июля, полковник Монтехо напустился на него:

– Возмутительно! До коих пор вы, Исель, будете вести себя как мальчишка и испытывать хорошее моё к вам отношение? А? Я сказал и повторяться не намерен: вы остаетесь в департаменте вместо меня. Понимаете? На вас возложена ответственнейшая задача поддерживать постоянную связь с оперативным отрядом, отправляющимся в провинцию Чирики для ликвидации банды наемников, и обо всём информировать правительство. Вот по этому прямому телефону. Понимаете? – Начальник контрразведки смягчился и буркнул: – А вы, голубчик, твердите одно и то же – «возьмите меня с собой», да «возьмите». Мало вам поломанных в катастрофе рёбер? И пневмонию не залечили. Это точно! Вон глаза совсем больные…

Прьето про себя решил не возражать, не ввязываться в бесплодный спор. Он знал, что Старик руководствуется самыми лучшими побуждениями и желает ему только добра. Более того – приказ Монтехо о том, что в его отсутствие исполняющим обязанности начальника Хе–дос остается он, капитан Исель Прьето, нельзя было истолковать иначе, как поощрение, как высокое доверие. Без всяких скидок на молодость, без всяких оговорок! Другой бы радовался, а ему это решение, как острый нож.

– Капитан! Вы слышите, что я вам говорю?! Вам не мешало бы серьезно заняться своим здоровьем…

– Да, да, господин полковник. Обязательно. Но и вам ведь тоже.

Бартоломео Монтехо пропустил мимо ушей эту колкость, тем паче, что в последнюю неделю у него снова подскочило давление, и врачи настоятельно советовали ему поостеречься перегрузок, не переутомляться, а лучше всего побыть дома. Он пытливо глянул на подчиненного:

– Куда вы клоните, голубчик? Уж не намекаете ли вы на моё нездоровье? Может, по–вашему, самое верное: мне, шефу панамской контрразведки, руководить завершающей операцией по разгрому заговорщиков из кабинета, а командование оперативным отрядом возложить… – полковник задохнулся от негодования, – возложить на неисправимого упрямца, на вызывающе недисциплинированного офицера – капитана Прьето?

– А что? Прекрасная идея. – Исель подумал: терять ему нечего, пусть всё идет прахом, и либо он добьется своего, либо…

– Больно вы горячий, голубчик! А здесь нужен расчет и холодный рассудок.

– Но вы же знаете, господин полковник…

– Знаю, знаю, Исель. – Начальник контрразведки устало сгорбился над столом. – Знаю, что я постарел, что вот и сердце барахлит, что пора мне на покой – разводить цветочки, нянчиться с внуками. И знаю, сынок, как мне неохота отпускать тебя отсюда. Да, видно, пробил твой час, Исель. – Он распрямился, снял очки и закончил негромко: – Мне не остается ничего другого, как благословить тебя. Ступай с богом! Готовься. Заместителем возьмешь Сесара Бланко. Он за тобой пойдет в огонь и воду. В семнадцать ноль–ноль последний инструктаж. В девятнадцать вылет. Теперь, надеюсь, всё ясно?

– Никак нет!

– То есть как это нет? – поразился Бартоломео Монтехо.

– Простите, господин полковник…

– Ну–ну.

– Вы с самого начала решили поставить меня во главе отряда или действительно сомневались?

– С самого начала.

– А приказ о назначении временным исполняющим обязанности начальника контрразведки?

– Во–первых, это ещё не приказ, а только проект приказа. Во–вторых, вдруг бы ты прельстился таким назначением…

– Вас бы огорчил этот выбор, господин полковник?

– Наверное, да.

– Спасибо. Но откровенность за откровенность: мне бы никогда не пришло в голову принять подобное предложение и согласиться остаться в Сьюдад–де–Панама вместо того, чтобы быть там.

– Я и не сомневался. И рад, что не ошибся в тебе, Исель.

…Пока капитан Прьето пребывал в Форт–Шермане и охотился за подозрительными итальянцами, сотрудники центрального аппарата Хе–дос вместе со своими коллегами из крупнейших провинциальных отделов контрразведки провели блистательную молниеносную операцию, в результате которой были раскрыты и ликвидированы семь тайных складов оружия и боеприпасов, предназначенных для заговорщиков. (Задержанный на аэродроме в Давиде «инструктор» гондурасских» «Трех А» Валентино Докурро отпирался недолго и буквально на первом же допросе поспешно выложил адреса явок в Панаме, назвал людей, которые ждали его приезда, как манны небесной. Среди них оказались сеньоры Мендес и Ларрасабаль и другие видные деятели реакционного подполья.) Однако самую важную информацию полковник Монтехо получил от своего агента, который несколько лет работал электриком в фешенебельном отеле «Аризона» в Бальбоа–Хайтс. Там обычно останавливались генералы и тузы большого бизнеса. Так было и на этот раз, когда туда на секретное совещание прибыли работники резидентуры ЦРУ в Зоне канала во главе с Гарри Гольдманом, несколько высших офицеров из штаба территориальных вооруженных сил, представители «Чирики лэнд», «Юнайтед брэнде», «Стандард фрут», «Интернейшнл Телефон энд Телеграф». Лэрри (так подписывал свои донесения в центр электрик–контрразведчик) готовил люксы для гостей и шестикомнатный номер с конференц–залом для заседаний. Он позаботился о микрофонах и смог записать почти всё, что обсуждалось в течение двух дней в отеле «Аризона». Качество записи было не очень высоким, потому что даже у себя в Зоне сотрудники ЦРУ в целях предосторожности пользовались электронными глушителями. Но в результате кропотливой расшифровки, проведенной специалистами Хе–дос, всё–таки стало возможным разобрать главное. «Банановая война», объявленная монополиями правительствам центральноамериканских республик, не приносила желаемого эффекта. В Панаме, например, по призыву профсоюзов начался сбор средств в фонд помощи пятнадцати тысячам рабочих плантаций, которые из–за отказа «Чирики лэнд» убирать и вывозить урожай оказались не у дел.