Вчера ездил в Загорск, к Серегину мануальщику. Он мне что-то поправил, и спине стало легче. Велел навестить еще один раз. Может, полегчает навсегда?
В Москве плюсовая температура. Все плывет и хлюпает. Через пару дней обещали –5. И вот так всю зиму. Опять же тебе завидую!
На стол влез Чарли и начал «игру на свирели». Смотрю на часы, прав сволочь: время для писи-каки!
Так что бегу.
Целую, люблю, твой Валешка
Она
Милый, я писала тебе предыдущее письмо с утра, а вечером был урок. Почему-то он проходил так тяжело, как никогда прежде. Какой-то разлад с языком. Надо признаться, что и лекция – самая скучная из всего цикла: законы о печати в новой России. Периодизация, названия законов и прочая муть, для изложения которой я воспользовалась исследованием Андрея Рихтера, специалиста по этой теме (о чем честно сказала). Некоторые оживляющие кусочки, конечно, вставила, но их давила масса малоинтересного для меня материала. Вместе с тем я понимала, что без такой обобщающей лекции не обойтись. Больше того, не исключено, что академический, так сказать, курс по новой печати России как раз и должен состоять из подобных лекций. Но я бы такой курс читать не стала. Я все-таки более живой и живущий живой жизнью человек, а не ученый педант. Короче, я быстро устала от самой себя, перестала получать удовольствие от того, что им рассказываю, и как-то отторглась от английского языка, жуя нечто неудобопроизносимое и неудобопереваримое (вот месть за то, что я над ним смеялась!). А минут за пять до конца почувствовала, что теряю сознание: энергия зашла за нуль. Каким образом я преодолела этот нуль и нашла силы закончить лекцию – не знаю. Знаю только, что после перерыва, когда студенты начали задавать вопросы, я слушала их и, понимая, что говорят, не могла сосредоточиться просто чисто физически, и попросила Дашу переводить. Поскольку весь пар вышел, ответы были скупыми и плоскими. После этого начались запланированные дебаты о роли Ельцина в постсоветской истории. Класс сам собой разделился ровно пополам: восемь человек за, восемь – против. Два модератора вели дебаты (навсегда утек ряд кадров или на время – пока неизвестно). Те, кто против, были воодушевлены гораздо больше тех, кто за. И хотя аргументы у обеих команд были примерно равной силы, по темпераменту те, кто против, опережали соперников. Модераторы, подготовленные гораздо лучше обеих команд, были ими недовольны. И после окончания игры (было почти девять, и я, поблагодарив всех, сказала, что результаты соревнования будут объявлены в следующий раз) обосновали свое недовольство: плохо подготовились, не владели материалом, преобладали общие слова, а не доказательства, победителя назвать невозможно. В принципе мои умные барышни (обе в положении) были правы. Я обещала подумать, как и что мы скажем на следующем уроке. Но, уже сидя без сил в Кикиморе (опять забыла, как пишется), я обратила упреки модераторов не к студентам, а к себе. Видимо, это я не потребовала от них серьезной подготовки и, возможно, я же своим стилем лекций настроила их на такой, а не иной лад. Ну что ж. Себя не перенастроить – придется перенастроить их. Я сидела и думала, что следует сказать, что школа, колледж, учитель не могут дать студенту всего объема знаний целиком, и даже не могут ставить это своей целью. Они могут дать только ключ к знанию, а двигаться дальше студент должен сам. Беда, что я не живу в английском, как в русском, и, конечно, упускаю детали. Впрочем, определенное беспокойство по поводу их совместного со мной участия в их обучении я уже почувствовала. Почти на всех последних классных письменных работах стоит мой домашний знак минус. За исключением буквально двух-трех. Приблизительно, неточно, нет конкретики. И моя вчерашняя вступительная речь была в этом ключе: вы, конечно, молодцы, но мало читаете, читайте больше из того, что я задаю вам на дом. Я по пунктам показала им суть того, что должно содержаться в их работах, а не содержалось. Одна девочка написала, что Россия weak, sick and cold (слабая, больная и холодная). Читая, я рассмеялась. А в классе сказала, что была тронута чуть не до слез. На этот раз моего юмора не поняли (возможно, отсутствие реакции и повлекло внутренний разлад с классом и, как результат, разлад с языком). Но именно это weak, sick and cold, о чем я говорила им на предыдущих лекциях, вызвало резкое желание защитить мою бедную страну. И я произнесла еще одну речь, с цифрами и фактами (включая 84 миллиарда золотовалютных запасов и выплату международного долга), показывающими путь, какой прошла Россия, и ее нынешнее положение, пусть не такое блестящее, но далеко и не такое ужасное, каким было (вот как взбрыкивает патриотизм, естественный, а не навязанный!).
Ели суши с Дашей и Мэттом, он приехал вчера, присутствовал на уроке и не в силах удержать себя вмешался в дебаты – меня это только порадовало.
Вечером, ложась в постель с книжкой Азадовского Небесная арка (Цветаева и Рильке), сказала себе: ни звука, ни мысли о прошедшем уроке. Почитала – и уснула.
А с утра думаю вот о чем: был мой медовый месяц с классом, когда мне все нравилось в них, и, возможно, им кое-что нравилось во мне. Первое разочарование: мое в них – но ведь, по закону сообщающихся сосудов, и их во мне? А нам хочется, хочется нравиться, хочется несмотря ни на что, ни на возраст, ни на опыт, ни на знание тщеты всего.
Целую.
26 февраля
Милый, моя нервная, или имунная, или еще какая-то система оказалась затронута глубже, чем можно было думать. Сегодня суббота, а я все не могу прийти в себя. В четверг происходило заранее оговоренное интервью с журналисткой, которая знает русский: двадцать лет назад ее родители эмигрировали из Молдавии. Интервью поручил университет для своих университетских целей. Мы с Дашей назначили ей встречу в кафе Paradiso (Парадисо – ударение на первом слоге, можешь себе представить?). Почти час я впаривала девушке медленно и логично (чего терпеть не могу) про ситуацию в России с цензурой, Путиным и прочее, а она глядела на меня круглыми глазами, что-то писала в блокноте (хотя записывала на диктофон), и видно было, что она мало что понимает. А может, она просто была напугана ответственностью и потому так таращила глаза. Это тоже изъяло из меня некоторую часть энергии. Прошлую ночь совсем не спала, несмотря на то что надрызгалась валокордину. С утра гуляла час, но никакой кислород не восполнил моих потерь. Правда, я еще пропылесосила квартиру. Но уж после этого валялась как бревно, не в силах ни писать, ни читать. Легла в восемь часов вечера, погасила свет, просто чтобы полежать в темноте. Слава Богу, после одиннадцати уснула и проспала часов десять. Утром сегодня решила, что все в порядке. Приняла душ, сварила куриный бульон, пошла во французскую булочную и уже на улице поняла, что сил нет. Мысль о следующем уроке мне отвратительна. Ручонки дрожат. Физика никуда. Пытаюсь писать тебе письмо, чтобы вспомнить, как это делается.
Несмотря на разлад с английским и признание моей личной вины в том, не могу удержаться, чтобы не привести такой диалог:
– Приятно встретить вас!
– Приятно встретить вас!
– Как вы?
– Прекрасно! А вы?
– О, прекрасно! Я только что встретила Салли (или Долли)!
– Реально?!
– Да.
– И как она?
– Прекрасно!
– Реально?!
– Да.
– Приятно встретить вас!
– Приятно встретить вас!
После этого расходятся. Неважно, знакомые или незнакомые. О, really?! С непередаваемой интонацией, которая плотно сидит в ушах всякого, кто хоть раз ее услышал. Забыть этот обмен восторженно-изумленными восклицаниями, как будто кто-то высадился на Марсе или, по крайней мере, выиграл сто тысяч баксов в лотерею невозможно. Вспоминается Леня Костюков с его Великой страной, над которой я хохотала сначала до потери пульса, а после перестала, потому что стало скучно. Боюсь, и мое веселье подойдет к концу, станет скучно, и я перестану веселиться.
Я подумала, что ты так переживаешь мой отъезд (переживал), потому что ты Весы, твое равновесие нарушилось, и тебе трудно прийти в норму. Но когда ты придешь (или уже пришел), то опять привыкнешь к уже новому равновесию, и быть может, я не так стану и нужна тебе. Даже наоборот: опять придется привыкать. А? А может, все дело в том, что завтра Касьянов день и вообще високосный год?
Бетти целую ночь читала мои записки, прочла и сказала своим задыхающимся от чувств голосом чудесные слова. Я обрадовалась. Она строгая, и я не знала, как она все это воспримет.
Береги себя.
Целую.
28 февраля
Вчера ездила с Бобышевыми в парк, парк называется Озеро в лесах. Все сухое, на деревьях старые, необлетевшие листья, и, кажется, держатся так крепко, что никакому дождю не размочить, никакому ветру не оторвать, неясно, как они уступят молодым листьям при такой крепости. А вот и понятно, по опыту всех весен, какая на самом деле кажимость – эта сила старых листьев перед наступлением молодых. Снега все давно истаяли, небо голубое, солнце желтое, с ихним Фаренгейтом не умею справиться, но по ощущению градусов десять нашего Цельсия, то есть вот-вот весна. Мы гуляли три часа, я выгуливала свою усталость, хотя настроение было испорчено Дашиной и Наташиной простудами. Навстречу молодые люди мчались на скейтбордах, все подряд здоровались, как в деревне. Так принято. Еще ходили люди с разной породы собаками, всех провожала улыбкой, но ни одного Чарлиного родственника. Насчет собак. Бобышев рассказывал, что первое впечатление от Америки: все люди улыбаются и даже все собаки добрые, такой гуманизм без берегов. А оказалось, собак принято кастрировать, оттого они добрые. Насчет скейтбордов. В университетской библиотеке объявление: no – roller blades, roller skates, skateboards. Понятно, да? Это как если бы в салунах было написано: на лошадях не заезжать. Но с тех пор сколько воды утекло, и студенческая публика как будто поинтеллигентнее ковбоев. А все равно. Они считают: лучше предупредить. И предупреждают: на продуктах, на товарах, везде и про все, чтоб не было недоразумений. Мы говорили с Бобышевым о манипуляциях как скрытом методе управления не только в России, но и во всем мире. Но все-таки, напомнил мне Бобышев, здесь, на Западе, невозможно заткнуть рот политическому оппоненту. В этом и заключается разница. Американцы смеются над нашей свободой слова, при которой ни один российский телеканал не осмелился показать пшик с показательным запуском ракеты. Так и вижу постно-лицемерную физиономию одного из многочисленных Ивановых, который все это наверняка объяснял как успех нашего боевого оружия и нашего бравого солдата, тьфу, генерала.
