Валерий Михайловский – На тонкой ниточке луна… (страница 11)
– Все сделаю, как скажешь, – покорно молвила Вера и поспешила в сторону дома.
Прежде чем взяться за работу, Галактион трижды обошел по солнцу вокруг дерева. Потом он потрогал шершавую кору священной лиственницы рукой.
Непростая работа – прорубить в могучей лиственнице отверстие. Сначала Галактион сделал затесы с двух сторон, что убрало около половины толщины ствола. Летят щепки, натужными и гулкими вздохами отдаются удары топора о вязкое древесное тело могучей лиственницы, вздрагивают тревожно разложистые лапы, опушенные только нарождающимися нежными иголками. Присел Галактион отдохнуть на поросший мхом пень, достал папиросы. Перед ним лежало окраеванное густыми гривами круглое болото. Закурлыкали журавли. Галактион поднял глаза к небу и тут же увидел ровный журавлиный клин, вынырнувший из-за густых сосновых и кедровых крон, потянувший на север.
– Скоро достигнут они ненецких чумов, и дети твои, Тэранго, и внуки увидят их, как я вижу! – сказал он громко.
– Да, журавли гнездятся в тундре у самого северного моря, – откликнулся Тэранго, принесший охапку сухих дров. – Первыми прилетают лебеди, они уже там. Я их встречал еще тогда, когда долбил облас.
– И у нас на большом болоте, где веснует Ерофей, на берегу озера тоже гнездятся журавли. У птиц, как и у людей, свои места насижены, свои дороги наторены. – Галактион смотрел вдаль. – Там, за гривами где-то, потерялась моя старуха, – вернулся он мысленно к своей боли, махнул рукой в сторону болота.
Лиственница, выбранная Верой, росла на самом краю гривы, и с того места, где присели отдохнуть Тэранго с Галактионом, открывался вид на круглое болото, взятое в кольцо сплошным лесом. Солнце поднялось уже высоко, щедро осыпая ослепительным блеском опушку. Ночной холод только сменился теплом, а несмелая стайка комаров уже пугливо вилась около них, шарахаясь дружно от табачного дыма. В большом муравейнике, расположившемся на самом солнцепеке, тихо копошились муравьи; воздух наполнялся непрерывными переливами самых разных птиц. Пахло прелым мхом, поднимающейся от болота сыростью, набирающим дурманящий цвет багульником. Вдруг до слуха донеслась нежная песня затерявшегося в густых зарослях рябчика, оборвавшаяся так, будто горло певца резко перехватилось, и уже с другой стороны отозвалась подружка, выводя свое коленце. Галактион повернул голову.
– Чего это он засвистел? Никак подпугнул кто?
Тэранго тоже насторожился, ему уже давно показалось, что будто прислушивается Галактион к звукам тайги, будто ждет чего-то. Послышались приближающиеся шаги. Показался Ерофей, он привел жертвенную важенку. Галактион вытер пот уже увлажненным рукавом, поднялся навстречу сыну, глянул благодарным взглядом.
– Отец, это одна из тех двух важенок, которых ты готовил для вознесения жертвы на священной горе.
Галактион одобрительно кивнул.
– Вижу. Отдохни, сын, приготовь все необходимое, и начнем…
Он поднял топор и взялся за свою работу с новой силой.
Провели обряд моления, пружинисто кланяясь в полупоклонах, поворачиваясь по солнцу. Тэранго поглядывал на Галактиона, повторяя за ним все движения, очень похожие на те, что издавна знакомы ему. Галактион что-то неистово нашептывал, покачиваясь. Временами он останавливался, замирая, будто собирался с силами или мыслями, и продолжал молитву дальше. Тэранго тоже, качаясь, поворачиваясь в разные стороны, молитвенно обращался к добрым духам этой земли, прося у них выздоровления Кузьме.
Уже Тэранго с Ерофеем развели костер, подвесили над жаркими языками пламени чернобокий котел, уже спущены в котел куски жертвенного мяса, а Галактион продолжал свою работу. Ни от кого не принял он помощи: сам должен проделать отверстие в могучей лиственнице. Наконец щепа вылетела с противоположной стороны. Еще несколько ударов топором – и образовалось продолговатое отверстие.
Вера, все это время тихо сидевшая в сторонке, подала Галактиону рубашку больного. Обессиленный Галактион поднял высоко над головой рубашку, воскликнул:
Голос Галактиона, возвысившийся с первыми словами, спустился с высоких нот до тихого бормотания. Голос от звонкого перешел к дрожащему, тихому и смиренному.
Протащил он рубаху сквозь прорубленное отверстие. Все смотрели на священнодействие с благоговейным трепетом. На глазах Веры выступили слезы, куропаткой затрепетало беспокойное сердце. «Не дай истончиться душе», – шептала она, подняв взор к вершине могучей лиственницы. «О, священная лиственница, не дай истончиться душе…» – шептали ее губы. Ей показалось, что лиственница вздрогнула, колыхнула ветвями, встрепенулась.
– Услышала, она услышала твою молитву, Галактион, она услышала меня, – сказала Вера, повернувшись к брату своего мужа.
– На, жена моего брата, возьми эту рубаху и возложи ее у ног Кузьмы. Теперь она приняла силу от священной лиственницы. И эта сила перейдет к брату моему Кузьме, твоему мужу.
Галактион положил в выдолбленное дупло несколько монеток, повязал выше прорубленного отверстия жертвенный лоскут белой материи. Затем, пока Вера бежала в избу с наполненной силой священной лиственницы рубахой, повесил на дерево рога и шкуру жертвенного оленя, что оказалось делом непростым, и в этом ему помог молодой и сильный Ерофей.
Отведали мяса жертвенного оленя, неизменно хваля его превосходный вкус. Как только все необходимые действия были завершены, прибежала Вера.
– Он узнал меня, он дотронулся до рубахи, принявшей силу священной лиственницы, – поделилась она громко радостной новостью, – он чаю попил и взял с моей ладони священное лекарство, – она не скрывала своей радости.
– Священная лиственница поделилась с ним своей силой, – сказал Галактион.
– Не оборвись, ниточка, помоги ему, седой старик, – прошептал Тэранго, сжимая за пазухой священный медвежий клык, выбеленный временем.
Галактион дал знак вставать. Все подошли к нему вплотную, ожидая команды. Он был молчалив, лицо стало непроницаемым и строгим. Молча обошли вокруг священной лиственницы трижды по солнцу. Первым торжественно шагал Галактион, рядом держалась жена больного брата, за ними в двух шагах – Тэранго, Ерофей, Варвара и их дети, держащиеся за руки своих родителей.
К вечеру после временного улучшения больной снова забредил, снова ему являлся свет священной горы. Вера, грустная, сидела у постели больного, опустив голову, и тихо плакала. Галактион, утешая ее, сам с трудом сдерживался, чтобы не пустить слезу.
Когда уже терялась всякая надежда, когда казалось, что невозможно избежать самого плачевного исхода, надежда все же появилась. К вечеру второго дня пришла Вера. Лицо ее еще носило печать печали, но глаза уже выказывали эту самую надежду.
– Кузьма кушать попросил, – сказала она, скромно улыбнувшись, – пришла спросить у Тэранго, что можно дать.
Теперь она видела в нем шамана, а те положительные перемены, которые стали происходить в состоянии изнуренного страшной болезнью мужа, только утверждали ее в такой догадке.
– Я уже сварил добытого нашим дорогим гостем глухаря. Кузьма должен съесть сердце глухаря, и похлебать глухариного супа, и съесть кусочек печени жертвенного оленя, – распорядился Галактион, посмотрев на Тэранго, ожидая одобрения.
– Да, ему нужно съесть глухариное сердце и хоть небольшой кусочек печени жертвенного оленя, – подтвердил Тэранго.
Галактион протянул Тэранго две кружки: в одной был налит наваристый бульон и лежало глухариное сердце, в другой – кусочек оленьей печени.
– Возьми, Тэранго, и отнеси брату. Я тебе помогу.
Кузьма полулежал, опираясь на подушки, напротив того же окна, у которого впервые увидел его Тэранго. Не заметить происшедших перемен в состоянии больного Тэранго не мог.
– Здравствуй, великий шаман, – произнес больной слабым голосом.
– Здравствуй, здравствуй, Кузьма.
– Тэранго сам добыл глухаря, – сказала Вера.
Услышав необычное имя и то, что шаман сам добыл для него глухаря, Кузьма посмотрел на него благодарным взглядом. Тэранго вложил в руки Кузьмы теплую кружку супа. Больной взял непослушной рукой ложку, зачерпнул суп, медленно поднес к губам. С каждым разом движения становились увереннее. Вдруг рука безвольно упала на одеяло. Ложка громко звякнула о чашку.
– Устал, – промолвил Кузьма. – Не думал, что ложка может быть такой тяжелой, – улыбнулся он, переводя взгляд с Тэранго на Галактиона, затем на Веру, которая стояла у печки, боясь пошевельнуться, вспугнуть нарождающуюся надежду.
Он уловил еле заметную улыбку на ее усталом лице, и благодатное тепло укутало его лучше самой теплой малицы. Вера опустила глаза, а Кузьма еще какое-то время смотрел на нее, и в нем воскресало до истомы знакомое чувство – чистое и животворящее. Он должен что-то сделать очень доброе и важное в благодарность этой женщине, и он сказал как можно громче: