Валерий Марро – Оборванные струны. Повесть (страница 3)

* * *

Прошло ещё несколько дней. С Володей мы встречались лишь мельком, на бегу, ограничиваясь при встрече стандартным набором фраз:

– Привет! Как дела?

– Привет! Всё о’кей!

– Ты куда?

– На лекцию! А ты куда?

– К профессору Колессе! На пополнение своих дирижёрских знаний!

И тут же спешили дальше, каждый по своим делам. Чаще всего Володя уезжал на несколько дней в Киев. Там он заказывал «классным ребятам» (выражение Володи) аранжировки своих новых, инструментальных в основном, пьес. А когда возвращался, то всегда находил меня и приглашал со счастливым лицом прослушать в студии звукозаписи привезённые из Киева бобины.

Я вместе с другими работниками студии добросовестно прослушивал до конца все труды Володи, поддерживая, как правило, громкие восклицания восторгов по поводу того или иного прозвучавшего фрагмента, видя, как это приятно волнует создавшего эти фрагменты творца. Но меня постоянно не покидало ощущение, что это уже не тот путь, по которому должен идти дальше Володя. Что писать без конца только эстрадные песни – это уже мелко и недостойно его всемирно известного имени. Что ему уже давно пора всерьёз обратиться к классике и создавать крупные формы – оперы, балеты, писать концерты для фортепиано, струнных и других инструментов.

То есть нужно срочно начать развивать дальше свой могучий, заложенный природой потенциал, перейдя с эстрадного легкого жанра, принесшего ему быструю всемирную славу, на более солидный и престижный в музыкальном мире классический жанр. Тогда проснётся в нём новый азарт, появится ясная цель, к которой нужно будет стремиться: достичь широкой известности уже на более высоком творческом уровне – в классике! Где царствуют уже много веков, принося людям радость, великие Бах, Моцарт, Бетховен, Чайковский, Мусоргский, Шуберт, Глинка, Прокофьев, Стравинский, Дворжак, Сибелиус, Лысенко! Чтоб уже в ближайшее время, прославляя свою любимую родину – Украину, гордо поставить своё имя – Владимир Ивасюк – в один ряд с этими всемирно известными корифеями!

И вот однажды, возвращаясь из студии в консу, я после некоторых колебаний набрался всё же смелости и спросил Володю в обычной для меня полушутливой манере:

– А когда я дождусь, друг мой Моцарт, приглашения на прослушивание твоей… классической симфонии?

Володя внезапно остановился, долго и внимательно посмотрел мне в глаза, а потом спросил:

– Серьёзно? Ты действительно хочешь услышать мою классическую симфонию?

– Ну да! – простодушно подтвердил я своё желание. – И не только прослушать в записи, но и продирижировать её когда-нибудь самому!

– Спасибо, маэстро! – не отрывая взгляда от моего лица, произнёс Володя. – Постараюсь завтра же взяться за дело! Хотя не совсем уверен: возьмёшь ли ты мой труд в свой репертуар?

– Почему? – удивился я. – Почему вдруг такой непонятный для меня пессимизм смутил душу гения?

– А это нужно спросить… не у гения! – парировал мой вопрос неожиданным ответом Володя.

– А у кого? – крайне насторожился я.

– У того, кто его, этого гения, учил… пару лет назад… да не доучил, – ответил Володя. В глазах его я увидел боль…

Здесь необходимо сделать небольшой экскурс в прошлое…

* * *

Думаю, не последнюю роль в упорном отторжении искусства Володи и его самого как творческой личности львовским музыкальным бомондом сыграл широко известный тогда на Украине композитор, лауреат Сталинской премии «за вклад в развитие советского искусства», ректор консерватории А. Кос-Анатольский. Именно ему Володя, находясь в зените славы, высказал однажды прямо в лицо несколько нелицеприятных слов упрёка по поводу его недостаточной компетентности как педагога, не умеющего дать своему ученику нужные для его творческого роста знания.

И произошло это (как мне признался однажды Володя, отвечая на мой вопрос, по какой причине он был исключён из консерватории) следующим образом. После очередной бесполезной попытки добиться от своего музыкального шефа желаемых знаний в области крупной формы, приёмов развития симфонических тем и – особенно – тайн полифонического письма, он сказал ему в сердцах:

– С таким обучением студентов Вам не в консерватории преподавать надо, а в деревнях быкам хвосты крутить!

И это было сказано в 1976 году ректору консерватории, профессору, народному артисту Украины, лауреату Государственной премии имени Т. Г. Шевченко, композитору, признанному уже при жизни классиком, автору известных песен и балетов, лауреату Сталинской премии, кавалеру ордена Ленина, депутату ВС СССР (1971 г.), председателю правления (с 1952 года) Львовского отделения Союза композиторов УССР.

(Я лично всегда с удовольствием слушал его часто звучавший в то время по радио «Незабутній вальс». Впервые этот вокальный шедевр я услыхал в 1964 году, проснувшись утром в общежитии Киевского музыкального училища имени Р. М. Глиэра, где я обучался игре на гобое. Песня настолько впечатлила меня своей яркой образностью, обнажённостью чувств и красотой мелодии, что я мгновенно запомнил и музыку, и слова, и помню их до сих пор! Такое свойство памяти позволяло мне позднее, в бытность работы дирижёром, обходиться на своих симфонических концертах без партитур).

По внешнему виду это был высокий, сухопарый мужчина с сединой в волосах и приятной улыбкой. Иногда он, будучи уже на пенсии, заходил в консерваторию. Но чаще я видел его в филармонии на концертах симфонической музыки, где он неизменно бывал вместе со своей молодой красивой женой, бывшей ученицей. Именно ей и был посвящён его пленительный, полный страстной влюблённости «Незабутній вальс». С ними всегда были также два очаровательных сына (видимо, погодки) лет шести-семи.

Я обо всех творческих достижениях, почестях и заслугах перед страной А. Кос-Анатольского, конечно же, знал, поскольку перед поступлением во Львовскую консерваторию окончил как музыковед Одесскую консерваторию. Поэтому, выслушав признание Володи, я спросил его:

– А ты не думаешь, отважный боец, что не простит тебе никогда такой тяжёлой обиды этот… обласканный партией и правительством именитый творец? Ведь ты этим бычьим хвостом нанёс удар по всей его многолетней заслуженной, в общем-то, славе!

– Да… думаю об этом… как же… и жалею даже иногда, что выдал такое шефу своему! – проговорил медленно, с паузами, Володя. – Хотя… если честно, других слов у меня тогда для него как учителя не нашлось! Достал он меня… понимаешь – достал! До самых печёнок!

– А на чём вы с ним… так разошлись? Конкретно… можешь сказать? – спросил я Володю уже в упор, не отпуская далеко чрезвычайно взволновавшую меня тему.

– На правилах композиции, основе моего мастерства – вот на чём! – быстро ответил Володя. – Современные формы, гармонии и ритмы, что постоянно возникали в моём мозгу, его не интересовали! Абсолютно! О них он и слышать не хотел! Высмеивал… издевался над ними даже… И пытался навязывать мне постоянно что-то своё, чужое для меня, моих внутренних ощущений! А время шло, я уже заканчивал… третий курс. И все просьбы мои о том, чтобы заняться всерьёз классикой, полифонией… и другими нужными мне жанрами и стилями, вызывали у него одно раздражение…

Так случилось, например, с оперой-концертом «Дарья», что предложил я ему как будущую дипломную. И вдруг услыхал от него через пару дней: «Я не советую вам так глубоко влезать в эту опасную, запорожскую тему». Представляешь – так мне и сказал: «Не советую!». Конечно же, я возмутился, стал горячо доказывать своё, в чём был как композитор и автор идеи абсолютно уверен! Но в ответ получил, словно обухом по голове, то, что лишило меня на время дара речи:

– Сюжет и замысел интересны – не возражаю! – негромко похвалил он вначале меня, хотя я уже видел… я чувствовал, как с трудом сдерживал он закипавшую в нём ярость. – Но если вы не откажетесь от этого… дерзкого новаторства, то ваше странное сочинение, оскорбляющее классику, всё равно никогда не увидит свет. Оно навсегда будет похоронено в вашем рабочем столе.

И это была реакция моего учителя, профессора, на сюжет, над которым я работал столько дней и ночей! Где казаки-патриоты и их верная подруга Дарья спасают от врага свою любимую запорожскую вольницу! И где они должны были петь вместо долгих, малоподвижных классических арий много новых, стилизованных под старину песен! Какое пиршество украинской музыки могло бы на сцене быть, Валера! Какой высокий, священный дух любви к своим древним, давно забытым уже корням пробуждало бы это священное зрелище! Но… увы: всё это было уничтожено одной сухой… канцелярской фразой – «не советую!». Вот и не сдержался я после этого… Хотя… в общем-то, сказал я тогда ему… этому инквизитору, правду. Ученику, я считаю, нужно дать именно то, что может помочь развиться органически его Божьему дару! То есть моему дару… с чем я… или кто-либо другой, пришёл в этот мир! А он… он, скорее всего, не мог мне этого дать! Даже если бы очень захотел! Потому что умел как профессионал очень мало! По крайней мере, мне этого… не хватало, чтобы стать настоящим профи в классической музыке!

(Слушая тогда эти страстные, с примесью горчайшей обиды признания Володи, я поневоле сравнивал атмосферу, в какой проходили пару лет назад его уроки по композиции, с той, полной доверия и взаимного уважения атмосферой, в которой проходило ныне моё обучение у всемирно известного профессора Николая Филаретовича Колессы – человека высочайшей духовной культуры, имевшего дипломы Высшего музыкального института им. Н. Лысенко (1924 г.) и Пражской консерватории по классу композиции и дирижирования (1928 г.). Каждый урок по мастерству у любимого профессора был для меня праздником, каждый совет и замечание глубоко западали мне в душу, помогали семимильными шагами познавать тайны любимой профессии. В результате чего мне удалось прекрасно освоить положенный объём знаний всего за три года вместо пяти и с блеском защитить свой диплом симфонического и оперного дирижёра.