Седой. Есть один знакомый ветеринар… А зачем тебе?
Шилов. Надо Ремеза кастрировать…
Седой (не верит Катрин, желая помочь Ремезову). Придется на время прервать нашу прогулку в берлинский зоопарк… (Катрин.) Значит, ты, дамочка, утверждаешь, что беременна? И виновник этого печального факта – он? (Указывает на Ремезова.)
Катрин. Да, он.
Седой. И срок у тебя – шесть недель. Он же утверждает, что вы виделись последний раз – два месяца назад. Нестыковка получается. (Шевелит губами, подсчитывая.) Срок-то должен быть восемь недель или около того!
Катрин. Слушай, математик! Я не к тебе пришла! И без тебя знаю, когда и от кого залетела!
Седой. Ладно-ладно, не горячись! Ты оказалась в нужное время в нужном месте. Я – гинеколог, и готов помочь тебе…
Шилов (вполголоса Седому). Чего ты несешь! Ты же стоматолог, к тому же бывший… Поп-расстрига!
Седой. Спокойно… (Катрин). Я готов осмотреть тебя и подтвердить наличие беременности… Или опровергнуть, если таковой нет. Правда, имя автора произведения назвать не смогу. Шесть недель, говоришь?
Ремезов (Катрин). Доверься ему! Он – мастер в этом деле. Лучший на Рублевке и в ближнем зарубежье!
Седой деловито берет бутылку с водкой, поливает на свои руки над пустой сковородой, делая вид, что готовится к осмотру.
Седой (деловым тоном). Пройди в соседнюю комнату и разденься! Я сейчас приду и осмотрю тебя.
Катрин (возмущенно). Вы что, обкурились здесь?! Еще не хватало, чтобы какой-то нетрезвый тип лез ко мне внутрь! (Седому.) Ты хоть можешь скальпель от столовой ложки отличить? (Ремезову.) Хорошие же у тебя друзья! (Анне.) Беги отсюда, девушка, пока не поздно! Пока эти упыри не сгрызли тебя с потрохами! И я уйду. Но сперва получу от этого типа бабки! За свои радости, конь-огонь, надо платить!
Шилов. Потрясающе! Одна хочет сохранить ребенка, другая – не хочет. Первая мечтает стать матерью, вторая – спешит освободиться от плода. Два полюса одной оси. Круг непримиримых противоречий! Попробуйте управлять таким обществом, где один лезет на крышу, чтобы полюбоваться закатным небом, а другой – бросается с этой крыши вниз. Один ест злаки, яблоки, огурцы… Другой требует мяса. И когда мяса нет, готов жрать дворовых собак или себе подобных, не желая изменять своим привычкам! Один во имя общественного блага готов жертвовать собою и идти на плаху, другой, во имя того же, готов стать палачом и терзать первого. Примирить тех и других невозможно! Междоусобица, затеянная в родном отечестве в начале прошлого века, продолжается по сию пору. Можно примирить противников в старой Европе, к примеру в Германии, но не у нас… Скажите: что делать мне? Мне – обывателю? Я не хочу класть свою башку на плаху и не хочу быть палачом с целью избежать этой плахи. По этой причине в родных закоулках мне всегда не хватало воздуха… Самое мерзкое занятие на свете – лишать кого-либо жизни, выполняя обязанности палача, будь то по приговору суда или по собственной воле со скальпелем в руке, выскабливая из матки плод. Мне могут сказать: ты плоско мыслишь! – кому-то же надо делать эту малоприятную работу. Успокойтесь, господа, защитники разного рода экзекуций! Я не покушаюсь на ваше право творить хаос!.. Впрочем, все это – лишь пустая болтовня! (Седому.) Идем в зоопарк, законопослушные немецкие звери ждут нас. А эти двое разберутся сами, что к чему… (Анне.) Идем, летунья! Наш ждет славный мир, где есть еще место доброте и радостным мыслям… Седой, лови тачку!
Катрин (Ремезову). Что ты молчишь? Мы и дальше будем слушать пьяный бред про палачей и берлинский зоопарк? Или все-таки обсудим наши отношения…
Ремезов берет Катрин за локоть и уводит во вторую комнату, где они, беседуя вполголоса, садятся на видимую в проеме двери тахту. Шилов, Седой и Анна усаживаются на стулья, с которых ранее встали. Звонит мобильный телефон. Все трое достают свои трубки. Звонок идет с мобильника Шилова.
Шилов. Да, слушаю… Какой еще, к черту, Эдик?! Нет здесь никакого Эдика! Набирай, брателло, правильно номер… (Отключает телефон.)
Седой (Анне). Тебе нравится Берлин?
Анна пожимает плечами.
Шилов (кивком головы указывает в сторону кулисы). Видишь, это Курфюрстердамм. В переулке налево есть небольшой отель, который держит мой приятель Рафаил Горбань, там мы может остановиться. Он приехал сюда в девяностые. Сообразил, что в родных пенатах каши не сваришь: то кастрюля дырявая, то газ отключили! Вот он, кажется, этот отель… (В пространство – невидимому шоферу.) Шеф, остановись. Стоп ит!
Из левой кулисы появляется старик несколько странного вида, благородной внешности, с одутловатым бритым лицом. На нем потертая длинная куртка, явно старинного образца (больше похожая на камзол, взятый в костюмерной). Из-под нее выглядывает шейный платок из шелка, весьма несвежий на вид, скрепленный в центре булавкой с прозрачным камнем и закрывающий шею. Взгляд его, если не безумен, то, во всяком случае, весьма близок к этому. В руках он держит толстую пачку пожелтевших от времени исписанных чернилами листов, перевязанную тонким обтрепанным шнуром. Старик оглядывается по сторонам и что-то бормочет. Это Иоганн Вольфганг. Шилов и Седой, увидев его, направляются к нему.
Шилов (старику). Фатер, плиз! Есть разговор!
Иоганн Вольфганг (возбужденно). О, мне вас послала судьба, любезные господа!
Шилов. Папаша, и ты говоришь по-русски? Ты же немец, верно?
Иоганн Вольфганг. Немец… Просто в нынешних обстоятельствах я говорю на разных языках…
Седой. И на китайском?
Иоганн Вольфганг. И на китайском.
Седой. Одуреть можно! Мне бы так.
Иоганн Вольфганг. В свое время вы последуете туда, где нахожусь я, и тоже будете говорить на разных языках.
Седой. Зачем же мне следовать туда, где вы? Я лучше последую за Шиловым…
Иоганн Вольфганг (стыдливо). Господа! Деликатная просьба. Мне необходима некоторая денежная сумма… Нет-нет, я не прошу у вас милостыню! Но вы могли бы помочь мне, если бы купили у меня вот эту рукопись… Это – оригинал, вещь исключительная! Авторский экземпляр!
Анна (сочувственно). Дайте ему денег, не скупитесь. Возможно, этот человек сегодня еще не ел…
Шилов (не глядя на рукопись). И сколько ты хочешь за этот бумажный хлам? (Шилов сегодня добр и готов поделиться со стариком частью своих денег.)
Иоганн Вольфганг (с достоинством). Господа, вы пользуетесь тем, что я не молод и не могу дать вам достойный ответ. (Возбужденно.) Это не хлам! Это трагедия, на сочинение которой я потратил долгие тридцать лет своей жизни…
Шилов (разочарованно). Трагедия? Так ты графоман? (Указывает пальцем на рукопись.) И потратил тридцать лет вот на это? А тебе не хотелось, папаша, сделать что-нибудь более полезное? Посадить дерево, крышу покрасить… Изобрести аэроплан… Я когда-то занимался живописью, писал натюрморты, пейзажи, но потом бросил, потому что это тоже бесполезное занятие…
Иоганн Вольфганг. Послушайте, друг мой! Меня огорчают ваши слова и, простите, ваши манеры!
Шилов. Папаша! Не будем о манерах. Предки мои были крепостными графа Шереметева, не умели ни читать, ни писать. Размножались в сараях. Дед ездил машинистом на паровозе. Между рейсами пил водку и слушал радио: «Широка страна моя родная!..» Мать работала медсестрой, отца не знаю… Так что, извини, старче, ты не по адресу! И потом, тебе нужны бабки или мои манеры?
Иоганн Вольфганг. Что такое «бабки»?
Седой. Бабки – это деньги… Они же – бабло! Разрешите взглянуть, уважаемый, на то, чем вы торгуете? (Берет у Гёте рукопись, читает, с трудом разбирая немецкое название рукописи.) Иоганн Вольфганг Гёте… «Фауст»… Папаша, вы хотите сказать, что это написали вы?
Иоганн Вольфганг (с достоинством). Да, я…
Шилов (удивленно). Что еще за «Фауст»?
Седой (Шилову). Вероятно, тот самый… (Иоганну Вольфгангу.) Значит, вы – он? А это – ваша оригинальная рукопись?
Иоганн Вольфганг. Да, моя рукопись.
Седой. Итак, господа присяжные! Неожиданности продолжаются. (Шилову вполголоса.) По-моему, этот дед сбежал из психушки…
Шилов. И сколько же ты хочешь, папаша, за эту пачку макулатуры?
Иоганн Вольфганг. Затрудняюсь сказать. Я привык считать в гульденах и талерах, а здесь какие-то… иные деньги. Видимо, для моих здешних нужд потребуется семьсот местных денежных единиц.
Шилов. Семьсот евро? Неплохо! (Анне.) По-моему, у деда юношеский аппетит! (Гёте.) Старче, у меня всего полторы тысяч евро… У Седого, конечно, тоже кое-что в чулке найдется. Но нам еще пилить и пилить до Парижа!
Седой. Я в шоке! Здесь каждый второй – артист, и нас держит за лохов. Конечно, весь мир театр, но не до такой же степени! Вчера один предлагал показать могилу Гамлета, другой представился маршалом, третий сегодня изображает автора «Фауста»! Шило, мы разве похожи на клинических идиотов?
Шилов. Вероятно.
Седой. Предлагаю дать старику на гамбургер за актерское мастерство, и пусть шагает на все четыре стороны!
Иоганн Вольфганг. Милейшие господа! Я не артист… Смею вас уверить, что вы держите в руках оригинал трагедии «Фауст». Любой квалифицированный эксперт подтвердит вам его подлинность. И то, что я прошу за рукопись – весьма небольшая цена.
Анна (Шилову). Он прав, рукопись «Фауста» – вещь бесценная.
Шилов. А ты откуда знаешь, стюардесса? Ты что, читала «Фауста»?
Седой (скептически). Она смотрела оперу… Или фильм.
