Валерий Лонской – Дорога в Париж. Пьесы (страница 9)

Анна. Нет, я читала книгу…

Седой. Удивительно! Ваше поколение не любит читать. Гаджеты и планшеты застят вам свет в окошке!

Шилов. Скажи, папаша… Зачем тебе такие бабки… то есть деньги? В том мире, где ты нынче пребываешь, особой нужды в бабках нет.

Иоганн Вольфганг. Я приехал в Берлин из Веймара по делу. Направляясь в эту часть города, я увидел на бульваре двух молодых особ. По виду эти девушки – из мещанского сословия. Они сидели на скамейке и что-то ели, таская еду зубами из бумажных пакетов. Одна при этом ковырялась пальцем в ухе. Вид у обеих был неухоженный, темные круги вокруг глаз, мятая одежда. Я понял, этим девушкам плохо, и они нуждаются в помощи. Я почувствовал жалость к этим двум несчастным созданиям. Тогда я остановился и спросил: «Милые фройляйн! Могу ли я чем-либо вам помочь?» Они неприязненно взглянули на меня, и как-то странно ответили…

Седой. И что же они вам сказали, эти милые фройляйн?

Иоганн Вольфганг. Они сказали: «Пошел в жопу, старик! Тебе тут не обломится! Чухай, куда чухал!» (Услышав это, Анна болезненно морщится.) Согласитесь, это странные слова. И я долго думал над тем, что они значат.

Седой (усмехнувшись). Это жаргон, папаша, жаргон… А эти фройляйн – обыкновенные потаскушки!

Шилов (Иоганну Вольфгангу). Старче, твоя эстетическая неразвитость умиляет. Ты мне нравишься, всё больше и больше! (Седому.) Уверен, это не артист. Надо помочь старому графоману.

Анна (горячо). Он не графоман! Я думаю, он действительно тот, за кого себя выдает… Я видела его портрет в книжке про страдания юного Вертера. Это он!

Шилов. Бог ты мой, летунья! Ты, оказывается, энциклопедистка? Нам такие кадры нужны! А то от твоих тупых ровесников с ума можно сойти! Тут недавно одного спрашиваю: кто написал повести Белкина? Он мне отвечает: Белкин! И глаз такой светлый-светлый!

Седой (Иоганну Вольфгангу). Что же было дальше? С милыми фройляйн?

Иоганн Вольфганг. Дальше… Я сказал, что мне от них ничего не нужно. И вновь выразил желание помочь им. Мы разговорились. Выяснилось, что эти две молодые особы родом из далекого русского городка, два года назад приехали в Европу… Обе бежали из Польши из дома терпимости, в котором их насильно удерживали какие-то люди, то ли поляки, то ли румыны, то ли и те, и другие вместе, заманив их туда ранее с помощью обмана. Их били, издевались над ними… Им удалось добраться до Берлина, но вот «ба-бок»… вернуться в Россию у них нет. Злоумышленники ищут их повсюду, и они боятся вновь оказаться там, откуда сбежали. Я сказал этим несчастным фройляйн, что в силу своего нынешнего положения не имею гульденов, но могу продать рукопись, имеющуюся у меня, чтобы помочь им… Они ждут меня в маленькой сосисочной на соседней улице…

Шилов. Бла-а-родно! Ты, папаша, подлинный гуманист! Может, и вправду, ты тот, за кого себя выдаешь…

Анна (Шилову и Седому). Неужели вы откажетесь помочь этому человеку? Ну, что вам стоит? От этого зависит судьба двух несчастных девушек. А мы, в свою очередь, станем обладателями бесценной рукописи.

Седой. Чужими бабками швыряться легко… Пойми, мы сами в стесненном положении. И потом, есть в этой душещипательной истории какой-то сомнительный душок! Что-то сусально-лживое!

Шилов. Папаша, мне твои намерения понятны. Но вот эти продажные телки…

Иоганн Вольфганг. Кто?

Шилов. Пардон! Эти фройляйн… А вдруг они хотят использовать тебя, гуманного старичка? Видят, лох с пачкой макулатуры, давай, думают, потрясем его, как грушу!

Иоганн Вольфганг. Нет-нет, милейший! Эти девушки настрадались, жаждут вернуться домой. У каждой дома остался ребенок… Одному – три года, другому – четыре… Одна фройляйн даже расплакалась, вспомнив о своем дитя.

Анна (Седому и Шилову). Послушайте, мужчины! Давайте купим рукопись. И несчастным девушкам поможем, и приобретение хорошее сделаем… (Копается у себя в сумочке.) Вот у меня с собой три тысячи рублей и сто долларов, кладу их в общий котел. Когда вернемся домой, я смогу дать еще немного.

Седой (листая рукопись). Тут всё по-немецки, я ни черта не понимаю!.. Может быть, это и «Фауст», а может, какая-нибудь устаревшая фигня по домоводству! Типа, как стричь клумбы или готовить пирог с яблоками.

Свет гаснет, и остается освещенной только часть второй комнаты, где на тахте сидят и темпераментно объясняются Ремезов и Катрин.

Ремезов (возбужденно). Не понимаю, зачем тебе столько бабок? У нас что, цены на аборты растут как на коммунальные услуги?

Катрин. Я хочу потом поехать на юг Франции – отдохнуть. После всех-то мучений.

Ремезов. Вот блин! А на Марс у тебя нет желания слетать? Могу посодействовать! Мой родственник работает в космическом ведомстве, я поговорю с ним, и тебя по блату доставят туда в лучшем виде. А там – тишина, покой, ни одной живой души, чем не отдых?

Катрин (невозмутимо). Нет, только юг Франции…

Ремезов. Полчаса на операционном столе, и за это – юг Франции! Не жирно ли?

Катрин. Обмельчали мужики в России… Где вы, благородные дворяне, ау! Тебе не понять, что такое для женщины сделать аборт. Между прочим, это большой грех! И я по твоей милости должна буду совершить его.

Ремезов (неожиданно). Так не греши, детка, оставь ребенка!

Катрин. Ах, ты, мой герой! А кто его содержать будет? Ты? Я готова родить и отдать его тебе, но ты же на другой день сдашь его в приют, подлец! Да еще распишешь в своей желтой газете: «Посмотрите на эту женщину, она бросила ребенка! Слезы душат при виде этого малыша!..» Трепаться можно долго, но пойми одно: я не могу тянуть с этим делом. Еще немного, и будет поздно.

Ремезов (копается в тумбочке, вынимает деньги). На! Ты меня достала! Это всё, что есть! Знал бы, что так получится, уехал бы на год в командировку! В Пермь! В Сызрань! В Нарьян-Мар! Где живут милые бескорыстные девушки! Которым ничего не нужно, кроме чистой любви и рюмки самогона!

Катрин (пересчитывая деньги). Сколько здесь? Сорок тысяч? Этого недостаточно. Нужно еще столько же.

Ремезов (подпрыгнув на тахте). Десять минут назад ты говорила о сорока! А теперь хочешь вдвое больше?

Катрин. Я подумала и решила: так будет справедливо! Я страдаю на операционном столе, ты платишь за это деньги…

Ремезов. Два дня назад я получил отпускные. От них уже ничего осталась. Займи у кого-нибудь, я потом отдам.

Катрин. Э, нет! Я подожду до завтра. Или ты найдешь деньги, или твоя мамочка узнает, какой мерзавец – ее сынок! А с ее-то больным сердцем…

Ремезов. Это не бла-а-родно! Я бы даже сказал, весьма!

Катрин. О благородстве расскажи девицам, которые по твоей милости ложились на операционный стол.

Ремезов. Что ты из меня монстра всея Руси делаешь? Не переоценивай мои мужские возможности. (С пафосом.) Я часто бываю бессилен!.. И вообще я однолюб! Вон видишь Анну? Это моя, можно сказать, невеста…

Катрин. Вот именно – «можно сказать»…

Во второй комнате гаснет свет. И снова освещается основная часть сцены, где находятся Анна, Шилов, Седой и Иоганн Вольфганг. Шилов вынимает из кармана деньги, отсчитывает несколько купюр, протягивает Иоганну Вольфгангу.

Шилов. Извини, папаша, больше не могу. У меня на содержании эти двое… (Указывает на Анну и Седова.) Мой долг вернуть их обратно в родные пенаты. А это расходы – еда, гостиница, проезд!

Иоганн Вольфганг. Спасибо, милейший друг мой! У вас доброе сердце!

Седой (язвительно). Просто он выпил немало водки…

Шилов (Седому). А ты, «гинеколог», чего жмешься? Брось чего-нибудь в общий котел. Или жена оставляет тебе только мелочь на сигареты?

Седой (не реагируя на замечание Шилова). «Несчастных фройляйн», про которых говорит маэстро, я не видел, судить не берусь, но отдавать такие бабки за пачку макулатуры… (Кивает на рукопись.) глупо! Что ты станешь с нею делать? Перепродашь коллекционерам? Сомневаюсь, что ее кто-либо купит!

Шилов. Я верю старику! Даже если эти потаскухи лгут, желая его одурачить, он-то не лжет! Он хочет изменить их горестное положение. (Лезет в карман, вынимает еще пару мелких купюр, протягивает Иоганну Вольфгангу.) Возьми, папаша! (Кивает на Седого.) Это за него. Наш Скупой рыцарь сегодня не в форме!

Анна (Шилову). Извини, я о тебе плохо думала…

Шилов. И продолжай это делать! Я – человек низменных желаний!

Иоганн Вольфганг. Спасибо, мой друг. В былые времена я попросил бы герцога Карла Августа наградить вас орденом.

Шилов (польщен). Да что уж! Разве в наградах дело?

Иоганн Вольфганг протягивает рукопись Шилову. Тот передает ее Анне.

Иоганн Вольфганг. Берегите эту рукопись. Она приносит счастье… (После паузы.) Или несчастье… если с нею небрежно обращаться. Возможно, она когда-нибудь вернется ко мне. Дай-то Бог!

Шилов. Так возьми ее обратно, папаша!

Иоганн Вольфганг. Нет-нет… Тогда будет считаться, что я выпросил у вас эти деньги, точно нищий! А для человека моего звания – это вещь невозможная. Я дворянин. Человек с принципами. И не могу просить деньги, подобно нищему!

Шилов. Как знаешь, папаша…

Иоганн Вольфганг (заторопился). Я должен идти. Несчастные фройляйн ждут меня в сосисочной… Берегите рукопись!

Седой. Папаша! Если ты – это он… последний вопрос, перед тем как ты уйдешь… Насколько я могу понять: сочиняя эту трагедию, ты, вероятно, хотел, чтобы мир изменился к лучшему, ведь так? Иначе, зачем сочинять подобную тягомотину, толщиною в пять пальцев?