Валерий Лисицкий – Сорока-огневица (страница 1)

Валерий Лисицкий

Сорока-огневица

ПРОЛОГ

Тьма, вокруг одна только тьма, и нет воздуха, вдыхаешь – а глотку течёт густое и липкое, разрывает лёгкие изнутри, давит, жжёт, и ты идёшь кругом по комнате, роняя стулья, бьёшься о стол грудью, падаешь, корчишься на полу, в липкой тьме, скалишь зубы, и колотишься затылком об пол, тебе восемь, и хочется позвать маму, но вместо этого ты кричишь:

– Стр-р-ре-тре-тре!.. Шак! Шак! Шак!

Вокруг тебя люди, и разит гнилью, и тьма становится гуще, и вдохнуть совсем невозможно, а тебя хватают, силой разжимают челюсти, кто-то плачет, весь мир смердит, сердце грохочет в висках, тебе кричат:

– Дыши! Дыши, Василиса!

И нажимают на грудь, а ты ревёшь не своим голосом:

– Сме-е-ерть! Сме-е-ерть придёт! Повстают, неупокойники!..

Кто-то рыдает в голос, и от этого звука тебя скручивает судорогой, и не понять, от наслаждения или страдания, и с твоих губ летит пена, а в месте с ней вырываются на волю нечеловеческие, пронзительные, птичьи звуки:

– Тр-р-е! Стрек! Стрек!

И кто-то шепчет:

– Ох, лишенько, кличет, кличет Клавдь Иванны внучка-то, смерть кличет…

Звуки становятся глуше, твои уши забивает гниль, забивает мерзость, ты барабанишь локтями по полу, разбивая их в кровь и не чувствуя боли, и выгибаешься дугой, и понимаешь, что ничего больше в мире нет и не будет, кроме тьмы, трупной вони и липкой дряни в лёгких, но тут раздаётся голос, спокойный и уверенный, кто-то невидимый, но родной и знакомый, говорит:

– Возьми! Возьми, Василиса! И держи крепко!

Над тобой вспыхивает ослепительным белым светом искорка – первый свет, что ты видишь за целую вечность во тьме и вони, – и ты тянешься к ней, хотя и заходишься в крике от ужаса, просто чтобы не опуститься глубже во тьму, и кто-то суёт тебе в ладонь изогнутую железку, сжимает твои пальцы на ней, заставляет держать, даже когда она начинает жечь тебе руку, когда расплавляет кожу и до костей сжигает мясо, даже когда твоё сердце начинает биться словно нехотя, преодолевая засевшую в нём тупую боль, когда твой крик превращается сперва в писк, а потом и в еле различимый хрип, а уверенный голос начинает произносить нараспев:

– На море-окияне, на острове Буяне, за семью цепями камень, всем камням камень, стоит, не шелохнётся, вовек не повернётся! А на камне горит пламя извечное, гонит ночь бесконечную, и несёт его вещая птица, Сорока-огневица…

Ты не слушаешь, ты хочешь, чтобы всё закончилось, чтобы то, что бурлит у тебя в груди, унялось, чтобы тебя оставили в одиночестве, теперь ты хочешь во тьму, теперь ты хочешь в липкое спокойствие медленного разложения, чтобы тебя не жгли ни словом, ни зажатым в кулаке железом, но пламя, вырвавшись из-под пальцев, врезается во тьму, кромсая и разрывая её, гонит её прочь, вокруг тебя бушует пожар, а голос становится громче и заканчивает:

– Будь так!..

1

Василиса дёрнулась, выгнула спину и брыкнула ногами. Угодила в спинку сиденья впереди – в рейсовом автобусе не разгуляешься, – и резко вдохнула. Пассажир перед ней недовольно что-то буркнул, ворочаясь, и Василиса торопливо пробормотала извинения. Резко стёрла рукавом выступивший на лбу пот. Бросила взгляд на ладонь: целая. Ни ожогов, ни шрамов. От сердца чуть отлегло. Она дёрнула притулившийся в ногах рюкзак, резко его расстегнула, сунула руку внутрь и с облегчением провела пальцами по рукояти ножа – витой петле из рессорной стали.

Когтистая лапа ужаса, вцепившаяся в кишки, разжалась. Ком в горле удалось сглотнуть.

– Смерть идёт! – отчётливо проговорил кто-то сзади, и Василиса резко обернулась, но, конечно, не увидела говорившего. Её попутчики мирно спали или таращились в экраны телефонов. И молчали. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

В сереющей предрассветной мгле раннего летнего утра уже мелькали знакомые с детства пейзажи. Василиса не стала снова закрывать глаза и пытаться уснуть. Дождавшись нужного поворота, она подхватила рюкзак и, осторожно уворачиваясь от высунутых в проход рук и ног, дошла до водителя.

– В Дергунах остановите, пожалуйста. – попросила она вполголоса.

Водитель молча кивнул, прижимаясь к обочине, и спросил, распахнув дверь:

– У вас багаж есть?

Василиса покачала головой и спрыгнула на скрипнувший под подошвами кед песок. Автобус умчался дальше по маршруту, подмигивая габаритными огнями, и она осталась одна в спящей деревне. Прохладный воздух освежил после душного салона и прогнал остатки кошмара, налипшие на мысли. Василиса с наслаждением потянулась, хрустнула шеей и закинула рюкзак на плечи.

Бабушкин дом стоял на отшибе, и она промочила ноги, пока шагала от трассы через высокую траву, но это было даже приятно – как привет из детства. От пруда доносилось многоголосое кваканье лягушек, собаки во дворах гремели цепями и лениво ворчали, услышав тихие шаги за оградами.

Вот и знакомый дом. Осторожно, как будто боясь разбудить стены в выцветшей краске, Василиса постучалась в дверь. И то, как звук прокатился по помещению, ей не понравилось. Не по какой-то конкретной причине. Просто не понравилось – и всё тут.

Отступив на шаг, Василиса посмотрела на окна. Дом в ответ глянул угрюмо, как обиженная без вины собака. Тревога загудела у Василисы в груди легко тронутой басовой струной, живо воскрешая сцены недавнего кошмара. Ладони вспотели, и она торопливо вытерла их о джинсы. Потом полезла в рюкзак за ключами и снова задела кончиками пальцев рукоятку ножа. Но это прикосновение, против обыкновения, не успокоило. Нож как будто толкнул её в ответ, предупреждая.

– Так… – пробормотала Василиса.

Ключ легко вошёл в замок, механизм щёлкнул сухо и громко. Василиса зябко повела плечами, прежде чем толкнуть дверь, отозвавшуюся тихим скрипом.

– Ба? – позвала Василиса шёпотом и тут же повторила громче, прочистив горло: – Ба? Я приехала!

Дом отозвался настороженной тишиной. Василиса положила рюкзак на табурет возле двери и прошла, не разуваясь, через тёмный коридор в жилую комнату.

– Ба, ты тут?

В полумраке всё казалось таким же, каким она запомнила: небольшая печь, любовно сложенная из кирпича бабушкиными руками, белый силуэт кровати позади неё, круглый стол справа от входа, стулья вокруг него и светлые прямоугольники фотографий на стенах над шкафом.

– Бабушка?

Окликнув в последний раз, Василиса щёлкнула выключателем. Бабушки в комнате не было. Ни на кровати, ни, как она опасалась, на полу. Зато тёмное пятно непонятной формы на столе превратилось в сохнущий чабрец, разложенный на пожелтевшей газете. Василиса потрогала его, вспомнив бабушкину присказку, с которой она учила её аккуратно срезать траву ножом:

– На что ты угодна, на что ты пригодна, на то я тебя и беру…

Крохотный паучок выбежал из чабреца и скрылся за краем стола. Чабрец завял, но ещё не стал ломким, значит, бабушка собрала его совсем недавно – должно быть, незадолго до того, как Василиса позвонила сказать, что выезжает.

В порядке всё оказалось и во второй комнате, в которой бабушка хранила вещи, а по летней жаре – и спала, устроившись на потрёпанном диване. На кухне, совмещённой с прихожей, стояла на столе чашка недопитого чая со смородиновым листом и подсыхал нарезанный аккуратными кусочками хлеб. Его Василиса сложила в пакет и убрала в хлебницу на полке, подальше от мышей. Рядом с плитой нашлась кастрюля, в которой расстаивалось блинное тесто. Готовилась встречать внучку? А что случилось потом?

Василиса обошла дом, быстро заглядывая во все комнаты и зовя бабушку, потом вышла во двор. Заглянула к курам – те мирно спали, подвернув головы под крылья, на насестах. Безымянный бабушкин кот, который, в зависимости от поведения, становился то Разбойником, то Дружком, дрых, развалившись на небольшом уличном столике, и только дёргал усами, не просыпаясь.

Всё было как обычно. Всё было в порядке. Только бабушки не было дома.

– Позвали её куда-то? – тихо и только наполовину вопросительно произнесла Василиса. Как будто старалась успокоить саму себя. Бабушку ведь и правда могли позвать даже среди ночи.

«Клавдь Иванна, коза рожает!»

«Клавдь Иванна, у внучки живот болит!»

«Клавдь Иванна!..»

Василиса даже поворчала вполголоса, возвращаясь на кухню, одновременно и гордясь бабушкой, и немного, мимолётно недолюбливая соседей: Клавдии Ивановне под девяносто уже, а они всё дёргают! Она наполнила чайник водой из эмалированного ведра, поставила его на решётку над синим газовым цветком, который зажгла на плите, и села на табуретку, глядя на полку с заварками. Чай бабушка всегда покупала самый простой, лишь бы заварку давал крепкую, и сама мешала сухие листья с полевыми травами и листьями из сада. Это – от тревоги, это – от боли, а это – от температуры. Но все – Василиса улыбнулась, вспомнив старую, родом из детства, шутку, – от плохого настроения.

И вздрогнула, вырванная из воспоминаний пятном яркого света, скользнувшим по стене и её лицу. Кто-то подъехал на машине к самому дому и тут же погасил фары. Хлопнула дверь автомобиля, решительные шаги приблизились к входной двери и раздался громкий стук. Когда так стучат в четыре утра – значит, ничего хорошего не случилось. В желудок Василисы как будто упал тяжёлый ледяной шар. В дверь снова постучали, и он открыла, даже не подумав сперва спросить, кто там.