Валерий Лисицкий – Сорока-огневица (страница 3)
– Соберётесь – и сразу ко мне все. Я скажу, куда идти и что делать. Тут бардака нельзя допускать.
Дождавшись, пока внук серьёзно кивнёт, он повернулся к Василисе:
– А ты отдохни хоть пару часов, на тебе лица нет. Если что приключится – я к тебе Петрушку пришлю. И не спорь!
***
Василиса честно попыталась поспать, но только проворочалась в кровати, то проваливаясь в беспокойную дрёму, то просыпаясь и таращась в потолок или на молчащий телефон. В итоге поднялась и пошла к деду Пете.
Деревня бурлила. Спокойно, без истерики, но бурлила.
Старик сидел перед домом на лавке, спрятавшись в густых клубах табачного дыма, и водил ногтем по потрёпанной карте с надписью «Тульская область». Увидев Василису, он сдержанно ей кивнул и продолжил разговор с пузатым мужиком в камуфляже. Тот отчитывался перед дедом Петей, как перед командиром:
– Посадочку прочесали, ничего. Мал
– А вот нам её внучка что-нибудь даст для собачки. Да? – кивнул в сторону Василисы дед Петя.
– Конечно. – Василиса кивнула, вставая рядом с дедом Петей, и повернулась к мужику: – Спасибо вам.
– Да ладно. – он махнул рукой. – Клав Иванна мне пса выходила, вот такого пса-то, шикарного! Ты что думаешь, мы не поможем?
Он хмыкнул и снова повернулся к старику:
– Всё, дед Петь, побежал. Давай на созвоне.
Он ушёл, не прощаясь, и Василиса присела на лавку рядом со дедом Петей. Тот, покашливая и сквозь зубы проклиная старую привычку, пыхал очередной папиросой. Взгляд его не отрывался от карты, словно надеялся разглядеть на ней тайные знаки, которые указали бы ему, куда пропала Клавдия Ивановна. Не отрываясь от своего занятия, он спросил:
– Поспала, дочка?
Василиса покачала головой:
– Не получилось. Не идёт сон.
– Это понятно. – дед Петя качнул головой. – Ты не переживай так. Найдётся твоя бабуля. Нешто думаешь, что Клавдия Иванна в лесу сгинуть может? Или в поле? Ей там роднее всё, чем в своей избе.
Они немного посидели в тишине, и Василиса спросила:
– Я чем-нибудь помочь могу? Сходить куда-то, посмотреть…
– Ты-то? – дед Петя усмехнулся в усы. – Еле-еле душа в теле. Ну, сходи на террасу, – он махнул рукой в сторону летней пристройки своего дома. – Я там чай оставил, принеси уж. А там поглядим…
Василиса замерла, пытаясь понять, хочет ли она отвечать резкостью на насмешку, и в итоге молча поднялась и пошла в дом за чаем. А там, значит, поглядим…
Дверь оказалась не заперта, и она вошла, отодвинув лёгкую занавеску, натянутую в проходе. Чай дед Петя явно любил пить основательно: на раскладном «крылатом» столе стояла огромная кружка с остывшим чёрным чаем. Василиса подняла её и замерла, услышав голос. Он показался ей знакомым, отозвался, будто эхо из ночного кошмара: «Ох, лишенько, кличет…»
Но в этот раз его обладательница говорила совершенно другое:
– Всю деревню на уши подняла, а сама дрыхнет без задних ног, бесстыжая…
Кто-то ответил говорившей, но куда тише, так, что Василиса не смогла расслышать. Зато ответ, произнесённый знакомым голосом, она разобрала легко:
– Кликуша и есть! Принесла беду… Бабка её пропала, а на дороге-то, слыхала, что творится? Фуры грабят! Накликала она, говорю тебе! Петька мой, дурак, ещё за неё надрывается, мужиков собрал, внучка, вона, спровадил с ребятами по полям бродить…
Баба Катя. Василиса узнала голос. Жена деда Пети и подруга бабушки. По крайней мере, она сама себя считала бабушкиной подругой.
Василисе стало противно и горько, как будто помоями окатили, пока она шла по улице. Скривив лицо, она вышла из пристройки. Кликуша, бесстыжая… Краска залила лицо, а кончики ушей запылали. От выступивших слёз защипало глаза.
– Ты чего, Василиса? – дружелюбно поинтересовался дед Петя, когда она тихо села рядом с ним.
Но Василиса только покачала головой, передавая ему чашку.
– Да не бойся ты, найдётся Клавдия Иванна. – старик с наслаждением отхлебнул из чашки и устало потёр глаза. – Не впервой искать-то.
Он покряхтел, ёрзая на скамейке, отхлебнул чаю, причмокнул губами и продолжил:
– Степанову-то знаешь? Надежду Витальну? Вот у неё сынок как-то пропал. Сейчас-то он в Москве уже, как ты, отучился там, работает, семья у него. А тогда, он ещё пацанёнком был…
– Васили-и-исушка! – раздалось от двери дома. – Доченька, проснулась!
Баба Катя застыла на пороге, широко улыбаясь и раскинув руки. Как кобра, раздувшая капюшон, но старательно прячущая ядовитые клыки. У Василисы холодок пробежал вдоль позвоночника, но выкинуть из головы сравнение она не смогла.
– Ну ты как? – налила ещё сиропа баб Катя. – Горюшко-то какое, лишенько, как же это Клавдия Ивановна-то…
– Ты чего причитаешь-то, старая? – грозно нахмурился дед Петя, и Василиса тут же проговорила, не давая им начать спор:
– Я пойду, дед Петь. Пройдусь по полю, может, что увижу.
– Ходили мальчишки в поле уже… – ответил дед Петя, но его слова прозвучали уже ей в спину, так что он переключился на жену: – А ты чего Клавдию-то хоронишь, а?!
***
Солнце карабкалось выше и выше к зениту. Лёгкие пушистые облака, похожие на незастывший зефир, мчались на фоне пронзительно-голубого неба, бросая тёмные тени на сочную луговую зелень. Стрекотали кузнечики, и в воздухе витал запах тёплой пыли и цветов. Василиса шла, то и дело потирая кончиками пальцев пылающие уши.
Кликуша!
Злое слово жгло нутро, заставляя кипеть в груди злобу пополам с горечью. Её, должно быть, и терпели-то только по одной причине: она была внучкой Клавдии Ивановны. И искали они не её бабушку, а вечную свою опору. Деревенскую…
– Деревенскую ведьму! – прошипела Василиса вслух и снова передёрнула плечами.
Она вдруг вспомнила ни с того ни с сего, что нож остался в рюкзаке. И испытала яркое, как у ищущего сигарету курильщика, желание прикоснуться к изогнутой рукоятке-хвостику, ощутить успокаивающую прохладу и надёжную твёрдость стали.
Но обратно – только мимо дед Петиного дома, под внимательным взглядом баб Кати. Под градом непроизнесённых, но явственных вопросов: «Чего это кликуша туда-сюда шастает? Чего в поле смотрела? Какую пакость задумала?»
Василиса встала, расслабленно опустив руки, и запрокинула голову к небу. Не все в деревне такие. Наверное, даже не большинство. Дед Петя вот хороший. Пренебрежительный, это факт, но…
Но легче ли от этого?
Василиса свернула с тропинки и пошла, кедами приминая высокие стебли. Детские воспоминания оживали, и попадающиеся на пути травы обретали названия. Странные, будто из сказок: зверобой – заячья кровь, вьюнок полевой – милая трава, чистотел – бородавник, тысячелистник – кровавник… Каждому есть применение, от каждого – своя польза.
– На что ты угодна, на что пригодна… – пробормотала Василиса и остановилась, вытирая пот со лба рукавом футболки.
Жара свалилась на неё сразу и вдруг. Голова пошла кругом, как будто невидимый кинооператор крутанул ручку настройки, сбивая фокус со всего мира. Василиса пошатнулась, но устояла. Огляделась вокруг растерянно.
Всё, до чего дотягивался взгляд, выцвело и утратило тени. Реальность сплющилась, став объёмной картинкой из детской книги-игрушки, нелепой пародией на саму себя, настолько топорной, что хватало одного взгляда, чтобы распознать подделку. Воздух загустел, Василисе никак не удавалось вдохнуть полной грудью, она поймала себя на том, что дышит часто и мелко, как усталая собака.
Над травой прокатился заблудившийся порыв ветра, но его прикосновение не принесло облегчения. Даже наоборот, он словно был ещё горячее, чем неподвижный воздух.
Беспокойство усилилось. Выросло за миг, как катящийся с горы снежный ком. Василиса убрала за ухо прядь мокрых от пота волос, потом завертелась на месте, пытаясь смотреть во все стороны разом. Только не на небо, ставшее вдруг бездонным и одновременно плоским. Словно мир накрыли тяжёлой глиняной тарелкой, небрежно выкрашенной в тёмно-синий.
Всё вокруг не притихло – оцепенело. Смолкли птицы. Упали в траву насекомые, придавленные жарой. Все боялись, бежали и прятались, только она одна позволила себе быть неосторожной. Упустила из вида что-то важное. По спине пробежал холодок, волоски на шее встали дыбом. Ощущение взгляда в спину ударило по нервам. Василиса рывком развернулась.
Никого. Пустое поле, деревенские дома вдали, извилистая тропинка на пологих склонах. И чувство опасности. Василиса обернулась ещё раз. Что-то мелькнуло… Лёгкая тень на самом краю зрения.
Ещё один резкий разворот, попытка проследить движение – и ничего.
Пусто. Только жаркая хмарь и стискивающая горло паника.
Инстинкты сходили с ума, требовали одновременно смотреть и жмуриться, бежать и прятаться. Василиса закружилась, часто моргая из-за разъедающего глаза пота. И увидела.
Она мчалась огромными звериными прыжками. Похожая на скелет, засунутый в побуревшую от времени кожу толстяка, и совершенно, отвратительно нагая. Колени с каждым шагом били по обвисшему животу. Дряблые груди мотались из стороны в сторону. Редкие лёгкие стариковские волосы торчали вокруг головы наэлектризованной короной.
А перед ней катилась волна жара. Будто открыли заслонку самой огромной печи в мире. Будто разъярённый дракон выдыхал пламя. Будто… Василиса подняла руку, заслонила лицо. Кончики ушей закололо. Воздух обжёг глотку, заставляя надсадно кашлять. Глаза пересохли, слёзы испарялись, едва скатываясь на щёки. Василиса закричала, но крик растворился в дрожащем от жара воздухе над пожухшей травой. Она из последних сил подалась назад…