Валерий Лисицкий – Сомов (страница 6)

Маша покачала головой и тихонько вступила в спор с голосом в голове:

— При чём тут умнее или нет? У меня есть своя точка зрения, которую я хочу попытаться проверить. Если из этого выйдет статья, которую получится продать — отлично, если… — Маша задержала дыхание, запнувшись. — Если удастся написать и продать книгу — великолепно. В конце концов, я училась на журналиста, а не на копирайтера. И хочу заниматься журналистикой, а не тем… Не чем придётся!

Распалённая внутренним спором, Маша выключила воду и резко отдёрнула занавеску, забыв об осторожности. И замерла, нос к носу столкнувшись с девушкой-администратором. Та совершенно спокойно оглядела гостью, заглянула ей в глаза и произнесла:

— А ты болтушка! — Маша вздрогнула и схватилась за полотенце, не зная, что ответить, но девушка уже сменила тему: — Татушки шикарные! Закачаешься!

Она ткнула пальцем в Машины предплечья. На левом красовался маяк, стоящий посреди штормовых волн, а на правом кружились, словно гоняясь за хвостами друг друга, разноцветные карпы. Маша прижала руки к телу, пряча изображения.

— А мне папка не разрешает набивать татушки. Но я, конечно, не такие хотела. Ну, знаешь, бабочку вот тута… — Она ткнула пальцем куда-то за спину. — А дорого?

— По-разному. — отрезала Маша.

— А, понятно. — Девушка нахмурилась, но тут же снова заулыбалась: — Я чего пришла-то. Сказать забыла, голова дырявая! В общем, у нас завтраков нету в гостинице, но, если что — я могу похавать принести из кафешки, тута недалеко, мне не сложно. Ну, доплатить придётся соточку. И сказать заранее.

Маша уставилась на собеседницу с недоумением, но та ничуть не смутилась.

— Во-о-от… С лёгким паром!

Развернувшись, администратор направилась к выходу. Уже в дверях она обернулась:

— А болтать в душе смешно, конечно. Странная привычка, я б так не стала.

Маша проводила её взглядом и принялась вытираться резкими движениями, докрасна растирая кожу.

*

Переодевшись и освежившись, Маша почувствовала себя немного легче. Тревоги и переживания улеглись, а девушка на ресепшене, мимо которой она постаралась проскочить незамеченной, кажется, вообще утратила к ней интерес. Вот и славно.

На пороге гостиницы Маша огляделась по сторонам. Она с удовольствием вдохнула тёплый воздух, пахнущий травами и пылью. В мышцах ощущалась приятная расслабленность, пришедшая на смену напряжению после долгой дороги. Солнце уже давно миновало зенит, времени как раз оставалось на небольшую разведку.

С площади Ленина Чёрненькая свернула на улицу 8-го марта, ведущую к частному сектору. Всего несколько перекрёстков — и Сомов резко утратил сходство с городом, обернувшись настоящей деревней. Разгороженные ветхими заборами из давным-давно прогнивших досок участки формировали неровные улицы, засыпанные больно впивающимся в подошвы щебнем. Вблизи дома уже не казались игрушечными. Некоторые из них покосились, кое-где оконные рамы скалились кривыми клыками битых стёкол. Из-под старой краски выглядывала древесина, почерневшая от времени и влаги. Слышались голоса петухов, хрипло выкрикивающих незамысловатые песни, лениво перебрёхивались собаки. Маша вышагивала по кривым улочкам и узким проулкам, тесно сжимавшим тропинки неровными боками каменных заборов. Она ориентировалась на купол церкви.

Чёрненькая пыталась представить себе, каково жить в таком месте. Не наблюдать его несколько дней, а называть своей комнату в одном из таких вот покосившихся домишек с деревянными рамами и печью. Аркадий ведь жил в частном секторе? Каждый день открывал глаза и видел за окном эту извилистую, засыпанную серым щебнем улицу… Маша пыталась представить себе, что должна была чувствовать убийца в тот день, когда конфликт с учеником вышел из-под контроля. Что ощущал ученик, идя с рюкзаком за спиной в единственную школу Сомова. Она думала об этом, и по спине у неё бежали мурашки. От мыслей о пасторальном рае не осталось и следа. Всё удивительнее казалось, что на этом острове не произошло ничего подобного раньше. А то и чего пострашнее…

Путь к церкви преграждали многочисленные ограды, так что Маше пришлось отыскивать вытоптанную в траве тропинку. Она вела между заборов, расположенных так близко, что даже Маша, далеко не богатырша, едва не задевала их плечами. Чёрненькая остановилась у церковной ограды. Между кирпичных столбов были установлены металлические секции, увенчанные шипами. Побелка и краска облупилась, кое-где кладка уже рассыпалась. Уворачиваясь от репейников, Маша прошлась вдоль ограды и остановилась перед запертыми воротами. Массивный замок висел на звеньях покрытой пятнами ржавчины цепи. Маша зачем-то подёргала её рукой — на ладони остались рыжие пятна.

— Запярто, доченька! — скрипнул голос у неё за спиной.

Маша резко обернулась и увидела сгорбленную старушку, укутанную в несколько слоёв тёплой одежды и опирающуюся на узловатую палку. Старуха провела ладонью по губам, причмокнула и продолжила:

— Годков ужо пять, лябо шешть как запярто! А ты нешто помолиться шла?

— Да нет, я так, оглядеться.

— А-а-а… А то и гляжу, одёжка-то коротковатая, в церкву в такой не полагается. Не след в таких вота, — Она указала клюкой на короткие машины шорты. — В таких вота в церкву-то не след ходить.

Маша кивнула:

— Понятно, в следующий раз другое надену.

— А то нарядются, как енто самое-то, да в церкву… В церкву-то хто ж так ходить? Не след так, не след… — Она вдруг пристально посмотрела на Машу и спросила: — Ты такая откудаво взялася-то?

— А, я из Москвы.

Старуха улыбнулась, демонстрируя беззубые дёсны, провела ладонью по губам и опять причмокнула.

— Чаво ж тута позабыла-то? У нас тута и глядеть-то…

— Я журналистка. Хочу написать про…

— Про церкву! — бабка медленно огляделась и добавила громче: — Про церкву-то надо, напиши, доченька. А то годков пять закрытая церква-то. Лябо шешть ужо? Пиши, доченька, пиши. Про церкву-то надо, надо…

И, продолжая бормотать себе под нос, бабка пошла дальше по своим делам, переваливаясь с боку на бок. Маша моргнула, прогоняя лёгкое чувство нереальности, почему-то возникшее после разговора.

— Годков, значит, пять. — Она снова задумчиво дёрнула замок. — Или шесть.

Маша снова покосилась на церковь и решила выбираться на 8-го марта, более или менее прямую улицу, чтобы по ней дойти до леска, виденного с пригорка. Она снова прошла по тропинке, пересекла узенький переулок и, выйдя на широкую дорогу, повернулась к лесу. Церковь осталась по правую руку от неё, а по левую раскинулся яблоневый сад. Насколько Маша могла судить — довольно большой и дикий. Ей немедленно захотелось сорвать яблоко с ближайшего дерева, но она не решилась. Окажется ещё, что всё это кому-нибудь принадлежит… Вряд ли, конечно, но всякое бывает.

Она зашагала к лесу, с любопытством вертя головой, хотя смотреть было особенно не на что. После того, как яблоневый сад остался позади, из-под ног исчез и щебень, оставив вместо себя просто две колеи, прокатанные в траве. Шагать стало куда приятнее. Чёрненькая ступила в тень первого ряда деревьев.

Дорога, и прежде не слишком прямая, принялась извиваться между деревьев и, наконец, разбилась на три: колея сворачивала влево, а прямо и направо вели тропинки, явно протоптанные людьми. Вот уж правда, вместо дорог направления… Маша попыталась вспомнить карту Сомова и прикинула, что слева от неё располагался городской пляж. А вот куда вели две тропинки? Должно быть, грибники протоптали?

Пожав плечами, Маша повернула налево.

2. ОСТРОВИТЯНИН

Маша имела представление о том, как выглядит то, что зачастую называют «пляжами». И именно потому недолюбливала пляжный отдых. Мелкий песок перемешан с осколками стекла и окурками, тут и там чернеют кострища, в которых воняют горелым пластиком оплавленные пивные бутылки. Дети в плавках шныряют между пьяных взрослых, обязательно орёт музыка из машины, припаркованной тут же с открытыми нараспашку дверями. В чём удовольствие? Даже возможность поплескаться в не очень чистой воде того не стоила. Поэтому она шла, заранее поджав губы и чуть морща нос, с каждым шагом ожидая услышать тяжёлое буханье басов.

Но Сомов сумел её удивить.

Колея вильнула в очередной раз, огибая густой кустарник, и прямо перед Машей открылся вид на пляж — неожиданно тихий, чистый и уютный. На мелководье плескались дети в ярких кругах и нарукавниках, на берегу чинно восседали взрослые. Ребята постарше плавали и резвились на надувных матрасах дальше от берега, на глубине. Несколько человек читали, растянувшись на полотенцах, а единственная подростковая компания на берегу вела себя вполне по-человечески, сидя кружком у обложенного кирпичами кострища. Маша прошла несколько шагов по скрипящему под подошвами кроссовок песку и присела на бревно, явно принесённое рекой и долго лежавшее на берегу. Подростки притихли, когда она проходила мимо, но вскоре возобновили оживлённый разговор. Боковым зрением Маша так и не смогла различить, чтобы по рукам ходила бутылка. Впрочем, один из них быстро поднялся на ноги и направился к ближайшим кустам.

Контраст чистенького и уютного пляжа с мрачными развалюхами домов почти шокировал. Городок, по мере продвижения по острову становившийся лишь хуже, вдруг предстал перед Машей совершенно иным. Она задумалась об этом, остановив взгляд на покрытой сияющими полосками ряби реке. Возможно, всё не так уж безысходно?