Валерий Лаврусь – Крест на Ленине (страница 5)

– Погоди… Погоди! Так получается, это правда, что тот козёл хотел её изнасиловать, а она отбивалась?

– Ну, получается так…

– Так ты ж мудак! Отелло хренов. Девка переживает, у неё травма психическая, а ты сцены ревности закатываешь. А через тебя-то самого сколько баб прошло?!

– С тех пор, как с Галей, ни одной, – спокойно ответил Робин, затянулся и тут же сорвался: – Да, да, да! Мудак! Полный мудак! Но билет во Фрунзе уже куплен. И сегодня в ночь уезжать!

– Нашёл повод. Воспользовался, так сказать, обстоятельствами и сваливаешь?

Роб пожал плечами.

– Поня-а-а-атно… – протянул Ребров. – И как вы теперь? Вы хоть заявление подали?

– Приеду, подадим.

– С зимы собираешься. – Шурка взял сигарету из мальцовской пачки и подкурил. Курили болгарские – «Родопи»13.

– Деньги жду, Бро! Деньги! В сентябре по кооперативу заплатят, и тогда…

– Слушай, – перебил его Ребров, – ты где болгарские берёшь? У нас на Севере даже «Фильтра» сраного нет.

– У цыган. Блок за полтинник.

– Охереть! Денег у него нет… Слушай, а чё вообще творится с куревом…

– А хер его знает. А чё вообще творится со страной, Бро?

– О! Ворота открывают… – заметил Шурка… И тут же вспомнил, как они почти десять лет назад втроём прямо отсюда ездили «выручать» очередную мальцовскую пассию в Рождествено.

Глава третья.

Операция «Светка»

В 1981-м, в конце десятого класса, перед самым выпускным экзаменом по истории к Реброву ввалились Седых с Робином. Последний пребывал в расстроенных чувствах: его новая пассия – Светка (а может, и не Светка… ну пусть Светка) из 9 «Б» – умотала за Волгу в село Рождествено на спортивные сборы, а его не предупредила. Робин страдал и зловещим шёпотом грозился истребить всех мужиков в Куйбышевской области, кто хотя бы только посмеет приблизиться к его Светке.

– И чего вы предлагаете? – Шура откинул учебник истории.

История ему эта… новая и не новая… Вот где история! – он внимательно разглядывал Мальцова. Вот где страсти! Шекспир! Гёте! Евгений Онегин! Э… – Пушкин!

– Дык, убогий он какой-то у нас. Видишь? – Лёшка копался у магнитофона, выбирая, чего бы такого поставить более соответствующего моменту. – А-а-ахри-и-иневший.

Седых часто употреблял это полуцензурное выражение в варианте разных частей речи: «охренеть», «охреневший», «охренительный». Причём произносил подчёркнуто через «а» и через «и»: «ахринеть» – это специально им выделялось и явственно слышалось.

– Поставь «Стену»14… – посоветовал Шура.

– Где она?!

– Синяя бобина… Двести семьдесят метров. Нашёл?

– Нашёл.

Потекло пинкфлойдсковское повествование, залетали самолёты, завзрывались бомбы, закричали люди. Шурка мерно расхаживал по комнате.

– И что мы с товарищем Мальцовым будем делать? – копируя манеру «товарища Сталина», поставил он вопрос, когда из колонок заплакал ребёнок и началась композиция «Тонкий лёд».

Робин, уже растративший энергию в бесконечных стенаниях, услышав страдающий голос Роджера Уотерса, совсем поник и зашмыгал носом.

– А может… – Лёшка крутил в руках пачку болгарских сигарет, – а может… – пачка вырвалась и улетела под стол, он вздохнул и полез её доставать.

– Чего «может»? – нетерпеливо спрашивал Седыха Шура, заглядывая под стол.

– А может, Роб, тебе Светку на хрен послать? – наконец-то родил Лёха, выбираясь из-под стола.

– Ты эт брось! – вступился за друга Шурка. – Что значит послать? У него чувства, любовь!

– У меня чувства… и любовь! – эхом откликнулся Робин, глядя на друзей глазами больной собаки. Такой – больной, побитой, с грустными голубыми, но всё же волчьими глазами. – Слушайте, а может, её спасать надо, а? Может, съездить к ней надо?.. Туда?

– Ахри-и-инеть! – поразился Лёха.

– С дуба рухнул! – всплеснул руками Шурка. – Через четыре дня история. Куда ты поедешь?

– Плевать на историю.

– И как? Туда чего-нибудь ходит?

– Трамвайчиком нас через Волгу в Рождествено закинут, а там… на велосипедах.

Лёшка занервничал, он то доставал сигарету из пачки, то засовывал её обратно. Идея ему явно начинала нравиться.

– Кого это нас? – с нехорошим прищуром поинтересовался Ребров. – Попрошу уточнить, кого нас?

– Меня, товарища Седыха… и вас, товарища Реброва. Ты же не бросишь нас, Бро? В беде…

– Ахри-и-инеть! – восхитился Седых.

– Я? Вас?..

Мысли у Реброва замельтешили. Через четыре дня история… И?

Ну история. А может, правда, фиг с ней, с историей…

– А предкам что скажем? – спросил он, разглядывая друзей.

– Скажем, с ночёвкой на Волгу поедем, на пляж! – подхватил идею Седых.

Так безумные идеи обретают воплощение.

Спланировали всё быстро. Договорились ехать завтра в ночь, чтобы на Куйбышевской дороге меньше моталось машин и чтобы поспеть на первый трамвайчик. А пока нужно взять велосипеды и проверить их. А ещё чего-то поесть, сигарет, и наконец… поговорить с родителями.

Но, что удивительно, с родителями прошло всё легко. Взрослыми, что ли, они им уже казались? Даже мама Робина, всегда беспокойная – а то как же, куда же её ненаглядный Бобочка да без присмотра, вечно она с ним как курица с яйцом – в этот раз не возражала. И у Лёшки предки к их идее «съездить на пляж» тоже отнеслись равнодушно. Лёшкин отец только спросил: «А история?» «А мы её там учить будем», – не моргнув соврал Лёшка, и Седыхи махнули рукой. А Шурке предки даже еду собрали: варёные яйца, картошку, хлеб и тепличные огурцы. Чудны дела твои, Господи!

Сигареты они купили, велики взяли. Старт назначили на 22:30 из детского сада «Терем-теремок», где в последнее время по вечерам ошивалась их компания.

К отъезду собралась вся кодла: Димка Царёв, Пашка Кортнев, Егор, Игорь Кизилов, Мумрик, Гришка Великанов и они трое. Лёшка по очереди обходил велосипеды, проверяя их, Егор и Царёв помогали. Шура разбирался с едой, термосами и рюкзаками, а Робин, как лицо пострадавшее, печально курил, вздыхая.

– Ну вы, чуваки, придумали, – сплёвывал через губу Пашка. Невысокий, белобрысый, длинноволосый любитель Sweet15, Пашка всё время сплёвывал и прикалывался, манера такая, дурацкая. – Всякое, чуваки, я видел в жизни…

– Да хера ли ты, Паша, в жизни-то видел? – с пафосом изрёк Гриша Великанов, держался он, как всегда, с достоинством. Он единственный в компании не курил. Осознанно, так сказать, по идеологическим соображениям. А ещё у него, как и у Шуры, мама была учителем в школе.

– Человек же за любовью едет, – продолжал он. – А ты: «чуваки… придумали…»

– А я чё? Я ничё… Другие вон чё, и то ничё… – начал отнекиваться другой своей дежурной дурацкой присказкой Пашка.

– Как поедете? Вéрхом или низом? – Кизилов крутил в руке отвёртку.

– Вéрхом, – ответил Шура, раскладывая по рюкзакам еду и тёплые вещи. – По Куйбышевской до пивзавода. А там в четыре тридцать – первый трамвайчик.

– Это километров тридцать, – прикинул Мумрик.

– Меньше, – не согласился Игорь, – двадцать пять, никак не больше.

– Так вы за час туда доедете! На фига так рано выезжать? – Кортнев мусолил бычок «Примы».

– За какой час? Ну за какой час? – Царёв подошёл к столику и ткнул Пашку в плечо. – Дай подкурить.

– Им… – Димка подкуривал от Пашкиной сигареты, – там в гору ещё пилить. Здесь и в Самаре. Часа два на всё, не меньше. Малой, а ты махаться будешь?

Вопрос оказался неожиданный. Шура уставился на Роба, держа на весу рюкзак. А действительно, будет Робин махаться? А он и Лёха?

– Всё! – сообщил Лёшка, они с Егором закончили осмотр великов, подошли и тоже закурили. – Готово! Ну что, Роб, ты доволен?