Валерий Лаврусь – Крест на Ленине (страница 4)
Глава вторая.
Всё кувырком
Шурка примчался прям из аэропорта, бородатый, как Отто Юльевич Шмидт, и злой как чёрт, он готов был разорвать Робина на части.
– …Галька телеграмму прислала! – буйствовал он, тряся бланком в воздухе. – «СРОЧНО ПРИЛЕТАЙ ПЯТОГО ГРУШУ НЕ ЕДЕМ БОБ ЧУДИТ». И вот я хочу спросить, а чего вдруг так засрочнило?! Почему мы не едем на Грушинский9? Ты все уши прожужжал: «седьмого на Грушу, девятого в Питер, я вас там с такими людьми познакомлю»… А знаешь ты, чего мне стоило поменять билеты?! Знаешь, как улететь с Севера летом на сутки раньше? Ничего ты не знаешь! Ты – эгоист! И, главное, что теперь?! Куда сваливаешь?!
Робин молчал и смущённо паковал рюкзак. Бабушка Робина, Антонина Ивановна, испуганно заглянув в комнату, скромно поинтересовалась:
– Мальчики, чай будете?
Шура, только что из крайней вежливости переживший вербальную атаку бабушки при входе в квартиру: «Куда они смотрят?» и «Они ещё на воздух талоны бы ввели…», а также «Соседи талоны на колбасу подделывают!», интенсивно помотал головой. Робин, буркнув: «Бабуль, некогда», поднялся и прикрыл дверь.
– Бро! – повернулся он к Шурке. – Ну чё ты орёшь? Немцы объединились.
– Немцы? – опешил Ребров. – При чём тут немцы? Ты в Германию собрался? Немецкие корни обнаружились? Чудишь?
– Да какой там… А новую композицию «Депеша» слышал? Personal Jesus10.
– А это тут при чём? Какой-такой персонал? У кого? У Иисуса, что ли? Апостолы?
– Да не-е-е-ет… «Личный Иисус». Ну, твой собственный, что ли. – Робин засуетился. – Давай поставлю. Там… Там такие, понимаешь, слова…
– Какие слова? Ну какие слова? Ты же знаешь, я английский со словарём… Ты чо мне зубы заговариваешь? – Шурка упал на диван и пнул рюкзак Мальцова.
– Не психуй, Бро. Послушай.
Комнату заполнили ритмичные звуки депешевской бас-гитары: «Reach out and touch faith!» Тын-дын, дыдын-дын.
Трёх с половиной минут Depeche Mode хватило, чтобы Шурка успокоился. Ход Робина оказался верным.
– Ты это… особо не пакуйся, – буркнул Шурка, когда закончилась композиция. – Я тебе энцефалитку11привёз. И свитер водолазный. И ещё тушёнки.
– Во! Брат с Севера приехал! Бро! О, то-о-очно! Смотри, как интересно. Брат – Brother. Бро!
– Да пошёл ты! – снова начал заводиться Шурка. – «Брат»… «Бро»… Куда ты?!
– Всё, Бро, не сепети! На Ленина я. Понятно? На Ле-ни-на.
– К киргизам, что ли?
– К ним родимым. В два ночи ленинградский рейс на Фрунзе. 4710. Оттуда на Ош. Там встреча. Потом на авто до МАЛа12.
– Точно чудишь. Фрунзе. Ош. Ты хоть в курсе, что они в Оше узбеков режут? Вот-вот самостоятельность объявят?
– Да всё уже там тихо, Бро. Десантников ввели. Говорят…
– Ёпрст! Кто говорит-то? Председатель Комитета государственной безопасности Крючков говорит? Говорят, в Москве кур доят. Страна на ушах! Распадётся вот-вот! А ему дела нет… У него немцы объединяются…
А государство, действительно, валилось как сноп, разделённый врагами на пятнадцать тонких пучков. 1989 год и последовавший за ним 1990-й продолжали сотрясать смертельно заболевшую спорыньёй страну. Страна гнила на корню и галлюцинировала.
Бесславное окончание афганской войны.
Бессовестная болтовня Горбачёва про «углýбим и расширим».
Дурацкие, ничего не решающие съезды.
Идиотский антиалкогольный закон, приведший к появлению чёрного рынка, к росту самогоноварения, к бесчисленным отравлениям суррогатами.
И пьяный Ельцин, падающий с моста в Москву-реку.
Страна проживала в безвременье между двумя колоссальными предательствами: горбачёвским, уже свершившимся, и готовившимся ельцинским. А пока…
А пока центральная власть билась в конвульсиях, местная устраивала парад суверенитетов, а с ними массовые беспорядки с гонениями на инородцев, и в том числе на русских, и часто в первую очередь на русских, вплоть до смертоубийств.
В Баку резали армян и русских.
В Грузии разгорался конфликт с Южной Осетией и Абхазией.
Прибалтика отложилась.
На Украине «мову» объявили государственным языком.
Вспыхнула война в Нагорном Карабахе.
Затрясло Среднюю Азию, в феврале 1990-го начались массовые беспорядки в Душанбе.
Некогда бывший общим дом горел адским пламенем, рассыпаясь на части. Десантников не успевали перебрасывать из республики в республику, чтобы тушить националистические пожары.
В июне 1990-го в Киргизии случилось то, что потом назовут Ошской резнёй. Киргизы резали узбеков. В Ферганской долине, где испокон веков уживались десятки национальностей, кровь потекла рекой. Тысячи! тысячи избитых, изувеченных, изнасилованных собирались на лётном поле Ошского аэропорта. Десантники высаживались прямо на взлётную полосу и совместно с внутренними войсками и местным ОМОНом вставали на линию разделения враждующих сторон. В Оше, Узгене и Фрунзе объявляли комендантский час.
– Слушай, а как тебе вообще билет продали? – встрепенулся от раздумий Шурка. – У них же там комендантский час.
– Бардак, Бро! Полный! Наш советский форменный, или фирменный, бардак. Всё как обычно. Иногда бывает на руку. И вообще, что ты расстраиваешься? СССР у него распадается. Ё-моё! Давно пора! Заживём без всяких… «нерушимых республик свободных»… С Европой подружимся, со Штатами. С объединёнными немцами. Поедем работать туда. Чё мы тут не видели? Севера, что ли, твоего? Запад нам поможет!
– Да не поможет твой Запад, не поможет! Быстрее сам сдохнет. Об этом ещё Карл Маркс в девятнадцатом, а Ленин в двадцатом веке писал.
– Ленин! – презрительно фыркнул Роб. – На Ленине давно пора крест поставить! – Роб покопался в рюкзаке, достал небольшой, сантиметров на десять, православный деревянный крест и подал его Шурке. – Вот! В «Петра и Павла» прикупил…
Шура взял, покрутил в руках, пожал плечами:
– И куда ты его? На стену? Над брачным ложем? – Он вернул крест Робину.
– Над каким, блин, над ложем… Я чё? Католик? На Ленина нужно! Пойду ставить на Ленине крест! Ленина закрывать буду. А потом закон Ома закроем. А? Закроем, Бро? Там, если посмотреть в дифференциальной форме…
– Погоди! Погоди! Закрывальщик! Каламбуришь всё? «На Ленине крест ставить». «Телом бел, калом бур!» Ржевский ты наш.
– Я не Ржевский! Я – Робин-Бобин Барабек! – Мальцов поднял палец. – «Скушал сорок человек, и корову, и быка, и кривого мясника»! Я – потомок Мальцовых-Нечаевых, владельцев Хрустального завода в Гусь-Хрустальном.
Ребров сначала напрягся, но потом выдохнул, улыбнулся, грустно посмотрел на «потомка» и «владельца» и примирительно предложил:
– Мы хоть водки с тобой выпьем, гусь ты наш… хрустальный?
– Водки нет, Бро. Лететь ночью. А пива отопьём, много. Обещаю. Только рюкзак добью, и поедем ловить пиво.
В Самаре, в тогдашнем Куйбышеве, в конце восьмидесятых – начале девяностых практиковалась такая забава – «ловить пиво». Подъезжали к воротам пивзавода, дожидались очередной машины с ящиками, садились ей на хвост и доезжали до магазина. Там договаривались с продавцами на разгрузку и получали право купить пол-ящика на брата (в свободной продаже пива-то не было). Десять бутылок. Для ловли нужен был транспорт, у Робина он был, древний дедовский «Москвич-412» – раритет! Дед им почти не пользовался, и тот всю жизнь простоял в гараже, пока до него не добрался Робин. Но уж как добрался… Сколько они на нём намотались!.. Пиво. Девочки…
– Галька об этом, что ли, в телеграмме писала? – поинтересовался Ребров. Они уже минут двадцать стояли возле ворот пивзавода, откуда вот-вот должна была выехать очередная машина. – Про твой «дранг нах Ленин»?
– Ну да, об этом, – нехотя подтвердил Робин, затягиваясь и пуская дым в окно.
– «Об этом», – передразнил Шурка. – И что говорит?
– Да тут… История, понимаешь, вышла… С неделю уже. – Робин поморщился. – Зашёл я к ней в общагу с работы, часов в семь. Ну, цветы там, вино, закуска. Как обычно. К двери подхожу… Дверь приоткрыта, слышу: крики приглушённые и возня! Я дверь пинком, влетаю, а на Галькиной кровати мужик без штанов… – Робин затянулся и выдохнул. – А под ним Галька. Голая! И орёт. Я его за шкирняк. Он в драку! Вижу, бывший её с третьего фака. Пьяный в говно! Я ему технично так в челюсть… Во, смотри, – он протянул кулак Шурке, – костяшки до сих пор не зажили. Он лёг. Я его прям без штанов в коридор за майку вытащил, на кухню затащил и одежду туда же за ним, все его трусы-носки-кроссовки… А сам обратно. Галька уже халатик надела… Спрашиваю: чё случилось? А она: хотел изнасиловать! А на столе бутылка водки полупустая и два стакана. Бухали, спрашиваю? Нет, говорит, тебя ждала, в дверь постучали, я думала, ты… А это Андрюша! Пристал – давай выпьем и поговорим. А я, говорит, думаю, не отстанет. Выпили. И этот, Андрюша, с её слов, целоваться полез. Укусил, гад! У неё и правда губы такие… аж алые. А потом, говорит, штаны снял, халат сорвал, повалил, а тут – я… Слушал её, Бро, слушал, ладно, говорю, хрен с вами! Выглянул в кухню, хахаля уже нет. Вернулся. Смотрю, а у неё на халате все пуговицы – целые! И чё-то мне так мутно стало, Бро… А она ещё чё-то капризничать последнее время стала и про Андрюшу этого поминала. Ну, думаю, задолбала! Поднялся и свалил. – Робин щелчком послал окурок за окно. – Такие, брат, дела.
– Хера се дела…
– Ага… – Робин подкурил новую сигарету.
– И чего дальше?
– Да звонила, трубки обрывала… Приезжала, только не застала меня: я как раз удачно на кафедре задержался. Бабуля с ней говорила, потом мне сообщила, что у неё на локте вот такенный синяк. А ещё, – Робин втянул табачный дым и резко выдохнул, – это я уже потом вспомнил. На Анькиной кровати другой халат лежал, пеньюар атласный. На поясе. Она меня всегда в таком встречала. И того козла встретила…