Валерий Лаврусь – Крест на Ленине (страница 10)

Одно им мешало. Точнее Гале. Бобкино увлечение альпинизмом.

Господи, она, как все женщины, называла его Бобка. Парадокс прям какой-то. Они же не сговаривались?

Глава седьмая.

Если я не вернусь…

– А у тебя что с Аней? – спросил Роб. Путём сложных итераций им наконец удалось раздобыть аж два с половиной ящика пива, и теперь они выбирали сушёную рыбу у бойких самарских бабушек, разложивших пахучий товар на железных столах прямо на улице.

– Да ничего хорошего. Думал, съездим в Питер… всё как-то наладится. Или не наладится. – Шура взял крупного подлещика, покрутил, понюхал и показал Робу. – Как тебе?

– Мелковат… – Роб пощупал рыбу. – И суховат. Ну так и поезжайте! У вас же билеты на девятое? Ещё же потом с Ватниками в Крым и Киев?

– Слушай, – Шура положил рыбу. – А ты Лёху предупредил, что уезжаешь? Он же девятого прям в Питер прилетает.

– Не-а. Ничего не писал. Да он и не расстроится сильно. Лёха наш. У него же будет Галя.

– Всё! Хорош! Не шути! Дошутился уже. Нравится ему твоя Галька. Она всем нравится, сам видишь…

– Бро! – перебил друга Робин. – Это она тебе «нравится». И тому козлу, Андрюше, тоже. А Лёха её любит. Понимаешь? До само-от-ре-че-ни-я.

– С чего ты взял? – оторопело уставился на друга Ребров.

– С того! Он ещё этой зимой признался. И мне, и ей. Мол, хочет он на ней жениться. Сказал всё это при мне и улетел в свою Камчатку. Давай этого возьмём, – Робин ткнул в огромного полуметрового леща, – ходим всё вокруг да около.

– Действительно… – согласился Шура, доставая деньги.

– Брат с Севера, а ты мне три сотни одолжишь? – с надеждой в голосе спросил Мальцов Реброва, когда друзья уже поднимались на четвёртый этаж к Ватнику, на второй к Ане и Гале они не пошли, Мальцов свой уже ненужный демарш решил не отменять. Из упрямства, что ли? Или реально стыдно стало?

– А чего сразу не пять? Кооператор хренов… Ладно-ладно… – Шура потрепал Роба по плечу. – Куды ж я денусь, милай? Одолжу. Тебя ночью-то кто везёт? Или на такси?

– Уго́льный. Его попросил. Стучи!

Барагозили весь день. Начали вчетвером с Витькой и Нелькой, потом Нелька как бы незаметно привела Галю с Аней, а потом и вовсе народу набежало, сессия заканчивалась, студент расслабился, и к вечеру в комнате у Ватника набилось уже человек десять-двенадцать. Шум, гам, тарарам, дым коромыслом.

– Ну куда ты прёшься?! Кто тебя там ждёт?! – с пристрастием допрашивал Шура Мальцова в кухне, из которой все давно устроили курилку. Друзья вышли, у Ватника в комнате курить стало невозможно, надымили, хоть топор вешай.

– Бро, дружище, ну как «куда»? Памир же! Пик Ленина. Там Бэл, там Трощ. Монстры! Они там к Гималаям готовятся, к Чо-Ойю.

– Чего? Куда ты меня сейчас? К какой-такой «ю-ю»?

– Чо-Ойю! Шестой восьмитысячник мира. 8 201 метр. Он там рядом с Джомолунгмой. Сразу за углом.

– И ты думаешь, тебя туда возьмут?

– На Чо-Ойю?

– На Ленина, Роб, на Ленина. Без разрешения в горы ходить не положено. Разве нет? Тебя возьмут?

– Да никто никуда меня не возьмёт. Зайцем я. На авось. Русский я, Бро, понимаешь?

Шура пускал дым и понимал. Пытался. Из комнаты доносился нестройный хор мальчиков-инвалидов умственного труда:

Друзья, давайте все умрём, К чему нам жизни трепетанье, Уж лучше гроба громыханье и смерти чёрный водоём. Друзья, давайте будем жить и склизких бабочек душить, Всем остальным дадим по роже, ведь жизнь и смерть – одно и то же. Най-нанай-нанай-нанай-на…23

– И, Бро, – продолжил Роб, – зимой, когда на Ленина работала экспедиция Троща… Заметь, официально работала! – Робин поднял палец вверх. – Понимаешь? С разрешением Федерации и Заалайского КСП24.В то же самое время работала ещё одна. Простые туристы из Москвы. Неофициально! Понимаешь? – Роб поднял палец выше. – Такого раньше никогда не было. Приехали вчетвером, без разрешения, без регистрации. Игорь Разуваев, Павел Чечуев, Максим Чайко и этот… как его? Алексей Братцев! И взошли! – Роб ткнул пальцем в направление окна. – Понимаешь? Их никто не знал. И не знает. Туристы какие-то. Шобань. У них даже толковой снаряги не было: ботинки из пенопласта, галош и этой… эпоксидки делали. Прикинь? И Трощ знал, что рядом работают любители. – Роб снова поднял палец вверх. – Понимаешь? Знал! Но не сообщил. А что ему Федерация? Они ему же Эверест обломили. А он им… – Робин махнул рукой, всем своим видом показывая: чё, мол, говорить-то?

– А ты здесь при чём?

– Я думаю, – Робин опять поднял палец вверх. – А вдруг Шевченко, земеля из Волгограда, из ЛЭТИ, словечко за меня Трощу? Я же тебе рассказывал про него? Ну, мы ещё вместе в физтех поступали. Да рассказывал-рассказывал… Он едет. И меня зовёт: говорит, всё равно будут незарегистрированные, может, и с Трощем договориться сможет. Шанс ведь, Бро! Понимаешь? А ещё, может, «кофлачи»25выменяю на титан26. У меня…

– Погоди, погоди… Но ты же, – как-то вкрадчиво, почти интимно начал Шура, – на вершину-то не попрёшься? Там же… ёклмн, аж семь километров. Или я что-то путаю?

– Не путаешь. 7 134 метра. Не попрусь. Мне бы к ним хоть в группу попасть, уже хорошо. Да не переживай ты так, Бро! – Робин легонько ткнул в плечо Шуру. – Всё будет ништяк. Готовься на свадьбу в октябре. Свидетелем. Пошли, а то нас там уже заждались.

– Ага, заждались… Ватник Стругацких читает… Слышишь? Грамотей хренов.

Ватник читал. Театрально. С выражением:

«Хуже всего, – рассказывал Федя („Федя – снежный человек“, – уточнял Ватник) – альпинисты с гитарами». (Ватник, оторвавшись от четвёртого тома белого сборника братьев Стругацких, ткнул им в вошедшего Роба.)

«Вы не можете себе представить, как страшно, когда в ваших родных тихих горах, где шумят одни лишь обвалы, да и то в известное заранее время, вдруг над ухом кто-то зазвенит, застучит и примется реветь про то, как „нипупок“ вскарабкался по „жандарму“ и „запилил по гребню“ и как потом „ланцепупа“ „пробило на землю“. Настоящее бедствие, Эдик. У нас некоторые от такого болеют, а самые слабые даже умирают…»

Ватник читал, а толпа тихо умирала от смеха по кроватям. Все понимали, кому читает Ватник. Одна Галя не корчилась от смеха. Девушка, широко раскрыв глаза, сидела тихо-тихо, словно боялась, что её сейчас заметят и выпроводят.

Ватник понял руку:

«У меня дома клавесин есть, – продолжал он (Федя) мечтательно. – Стоит у меня там на вершине клавесин, на леднике. Я люблю играть на нём в лунные ночи, когда тихо и совершенно нет ветра. Тогда меня слышат собаки в долине и начинают мне подвывать». (Так, тут неинтересно… Ага. Вот!) «Но вы, наверное, хотели бы узнать, откуда у меня клавесин. Представьте себе, его занесли альпинисты. Они ставили рекорд и обязались втащить на нашу гору клавесин. У нас на вершине много неожиданных предметов. Задумает альпинист подняться к нам на мотоцикле – и вот у нас мотоцикл, хотя и повреждённый… Гитары попадаются, велосипеды, бюсты разные, зенитные пушки…» Роб, а у вас на горе Ленина бюст Ленина попадается?

– Попадается, – Роба трудно было чем-то смутить. – Бюст Ленина больше полувека стоит. С 1934 года. Ещё сам Абалаков ставил. И, кстати, Сталина заносили.

– Роб, ты же не любишь коммунистов, – Ватник не отставал.

– Он даже крест несёт. – Шура протиснулся к Ане, раздвинул соседей и сел на кровать. – Будет крест на Ленине ставить. Крест на Ленине, сечёшь?! Это же не секрет, Роб?

– Не секрет!

Народ загомонил: «Крест…», «А чего крест?», «Почему не звезда Давида?», «Да ты охренел, Давида!», «А на фига крест?», «Как на фига? Мы же русские! Православные!», «Кто православный? Ты, что ли?», «Ну я!», «Да ты даже некрещёный!», «А вот пойду и покрещусь!», «А нельзя быть православным и не креститься?», «Как же это, интересно узнать?»

– Ну понеслось… – обрадовался Робин. Он сидел во главе стола довольный, как именинник, улыбаясь в свойственной ему странной манере – не размыкая челюстей. Он всегда любил такие минуты дружеской бузы.

– Ша! – крикнул он. – Наливай водки!

– Боб, ты ж не собирался! – ужаснулась Галя. – Тебе ж лететь!

Шура видел, что они вроде бы помирились и даже поговорили, но чувствовала себя всегда весёлая и разбитная Галя неуютно, глаза на мокром месте, улыбка натянутая.

– Я чуть-чуть… – Роб чмокнул Галю в ухо. Кровь бросилась девушке в лицо. – Их всё равно не остановишь… Видишь, раздухарились.

В девять Ребров, взяв на себя миротворческую инициативу, вытолкал Роба и Галю в комнату девчонок на второй этаж: «Давайте-давайте, у вас есть чем заняться». А народ меж тем продолжил гулять, уже сам не понимая, чего он, собственно, гуляет.

В десять примчался Уго́льный отвезти Робина.

– Всё, Бро! – посерьёзневшей Мальцов, с неожиданно раскрасневшимися глазами, крепко сжал руку друга. – Писать и звонить там неоткуда, да и некуда, потом дам дневник почитать. Как вернусь – сразу позвоню. А не вернусь… – Роб секунду помолчал, а потом, понизив голос и наклонившись к самому уху Реброва, тихо произнёс: – Ты сам приезжай. Всё, брат с Севера, давай! Не грусти!

Они обнялись, и Робин с Галей уехали. А народ продолжил.

Галя вернулась на рассвете, часа в четыре. Вошла нетвёрдой походкой, достала из-за тумбочки початую бутылку водки (того хрена, понял Шура), налила, выпила не закусывая, постояла, прикрыв лицо руками, и рухнула ничком на кровать, завыв как по покойнику. У Шурки аж волосы дыбом встали.