Валерий Иванов – Сребреник Иуды (страница 17)
Вошел скульптор Иван Ледовских, влюблено посмотрел на возбужденного Троцкого, на взволнованную Рейснер.
— Станьте сюда. Опуститесь на колени. Я, Великий Магистр Ордена «Алкедама»
Красный Лев Революции, нибиру по крови, мальфар рождению, посвящаю вас в члены Ордена Иуды «Алкедаму», «землю крови», выкупленную за тридцать сребреников Судьбы!
Троцкий возложил на склоненные и ничего не понимающие головы обе руки — правую на кудряво-каштановую голову Ларисы Рейснер, левую — на льняную голову Ивана Ледовских.
— Что это за Орден, Лев Давидович? — спросила Лариса.
Троцкий посмотрел ей в глаза, поджав снизу веки. Пенсне жутко оформляло его взгляд в нечто отдельное, существующее самостоятельно и видящее насквозь.
— Орден Иуды, «Алкедама».
— А в чем его цели?
— Во всем этом!
Троцкий рванул занавеси с окон.
Бронепоезд шел по степи, и степь вся — под облачным покровом со свинцовым грозовым подбрюшьем — шевелилась, как шевелится вшами шевелюра тифозного больного. Обозы тянулись докуда видел взгляд, пыль поднималась к небу, храпели кони, скрипели телеги, ругань неслась отовсюду. Там и сям в степи возвышались курганы, и уже зажигались сотни костров, уже полки становились на привал.
Троцкий задернул занавески и повернулся к стоящим на коленях соратникам.
— Мы свергаем власть старой знати. Открываю вам тайну. Я, Великий Мальфар, Красный Лев Ордена Алкедамы, веду битву против Чистокровных Нибиру. Рабы восстали. Мы ведем их. Ради них, ради их счастья. Они пройдут через страшные испытания, но только так и можно приобрести индивидуальную душу, и в этом тайна, неподвластная человеческому уму. Люди проклянут нас. Они предадут нас анафеме, нас, революционеров, Иуд, пожертвовавших собой ради них! Это страшно, но не так ли страшно было начальнику нашему, апостолу и мученику Иуде? Он шел на более страшный подвиг! Его пример дает нам стойкость и волю. Речь идет не о свержении царя и помещиков-капиталистов! Партия большевиков — ударный отряд великого Ордена «Алкедамы», Ордена Иуды, который осуществляет судьбу мира и спасает из глиняного заточения миллионы зачаточных душ. Донес ли я до вас смысл нашей борьбы? Поняли ли вы ее великий космический смысл?
Посвящаемые смотрели во все глаза. Они не поняли ни слова из лихорадочной речи наркома.
— Мы осуществляем Таблицы Мировой Судьбы, мы жертвуем своими жизнями.
Наша награда, как и награда Иуды, — вечное проклятие всех поколений! Нас никто не оценит, никто нами не восхитится, никто не скажет в наш адрес благодарственное слово. Плевать будут на сами могилы наши!
Троцкий пригнулся, глаза его выкатились, пенсне свалилось и закачалось на шнурке.
— А я — знаю! — я стану в России Иудой коммунизма! Меня проклянут! Меня проклянут и предадут, от меня отрекутся все мои соратники, все те, кто нынче поклоняется и идет за мной в бой! Я буду проклят в веках! Я буду нести вечное проклятие! Я кажусь со стороны несгибаемым и стальным, я караю людей, я повелеваю массами, но я погибну в петле на оси-и-и-и…
Голос Троцкого перешел в тонкий визг, неразличимый уху. Воздетые руки его со сведенными судорогой пальцами скребли по воздуху, словно бы он карабкался вверх.
Оглушительный удар грома громыхнул над несущимся бронепоездом. Щели стального вагона озарились.
— Наташа! — завопил вождь. (Почему он зовет Наташу, с обидой подумала Рейснер). Троцкий вдруг закричал таким высоким и незнакомым голосом, что Лариса оцепенела. Так не мог кричать человек, так мог кричать только демон разрушения, потустороннее исчадие ада, обладающее невообразимой мощью и злобой, прорвавшееся, наконец, на свободу через бурлящие магмы мозга неистового наркома. Троцкий, все так же вопя, выгнулся дугой назад и начал медленно падать. Бородка его, как мушка на винтовке, клином торчала кверху.
— Держите же его! — закричала возникшая на пороге Седова.
Рейснер и Иван Ледовских не могли пошевелиться от ужаса.
Вагоны трясло и шатало, колеса равномерно стучали, сцепки гремели, вопль эпилептика затихал в булькотении обильной пены, выступившей на изуродованных судорогой губах. Жена Троцкого растолкала Ивана и Ларису, бросилась к бьющемуся в падучей мужу. «Ложку!»
Лариса очнулась, кинулась к столу, вернулась с ложкой из серебряного сервиза.
Седова скакала на муже, как на коне. Хруст зубов о ложку был слышен даже сквозь какофонию грохочущих колес.
— Ноги! — крикнула Седова. — Держите ему ноги!
Рейснер кинулась на бьющиеся ноги Льва Давидовича, получила удар коленями в грудь, задохнулась, в глазах потемнело, она скакала всей своей тяжестью на содрогающихся ногах возлюбленного и чувствовала, какая необузданная и нечеловеческая сила колотится в этом теле.
В унисон с припадочным заревел бронепоезд. В его оглушающем реве Лариса поняла, какой страшной ценой дается человеку господство над массами, над толпами, над народами. Пропускать через себя планетарные токи, да ведь это — само распятие, самопожертвование, он — Иуда, настоящий жертвенный агнец, истинный Спаситель!
Гудящий ток неимоверной мощи колотил всех четверых, тряс несущийся на всех парах бронепоезд, содрогал выгоревшую приволжскую степь и саму агонизирующую в огне революции Россию.
Каждое содрогание народного комиссара, каждый его вопль мощнейшими вибрациями проникал в сознание деморализованных красноармейцев, в теплушки и эшелоны, в роты и полки, укреплял в бойцах классовую ненависть к врагу, ковал из обывательского быдла несгибаемых борцов за дело Мировой революции.
Виктор и Ноздря угоняют джип
На площадке второго этажа Ксения схватила Виктора за руку.
— Жди здесь.
Сама упорхнула к стеклянной будке, пощебетала с консьержкой и торжествующе вернулась со связкой ключей.
— Это от машины. Я их специально оставила у Леонидовны, на всякий пожарный.
Вот он и настал, наш пожарный случай. Слушай, обычно у Гуляша в машине сидит водитель, его Славиком зовут. Тот еще громила. Ты его вымани как-нибудь из машины, я сяду, там внутри документы на мое имя, мы на машине и уедем.
— А как я его выманю?
— Подумай сам! Кто тут мужчина, ты или я? Отвлеки как-нибудь, чтобы он за тобой погнался, тут я в машину и вскочу. Понял?
У подъезда стоял джип «RAV4». За тонированным стеклом на водительском месте виднелся парень в кожаной кепочке. Виктор подошел к машине, оглядел колеса, запорошенный грязью портрет Ноздри на борту. Водитель никак не реагировал, мало ли ротозеев бродит по Москве. Виктор ударил ногой по колесу. Водитель с ленивым любопытством посмотрел из окна. Виктор ударил снова. Стекло поползло вниз.
— Че надо?
— А где девка?
— Какая-на?
— С портрета.
— Ты че, ее фанат?
— Позови девку!
— Иди отсюда.
— Не хами мне!
— Че, придурок, давно не огребал?
— Пошел ты на хрен!
— Чо-о?! — водила полез из джипа, Виктор попятился. Водила вразвалку пошел на него, плюнул ему под ноги. Видно было, что парню в лом бегать за утренним идиотом.
— Ну, иди сюда, — сказал Виктор, — я тебя сделаю!
— Вот же сука! — водитель бросился вдогонку. Виктор побежал по Калининскому проспекту вдоль Дома Книги, лавируя среди редких прохожих. Почему я убегаю, подумал он, ведь я его не боюсь. Внезапно Виктор шарахнулся в сторону, ему померещилось, что он влетел в пылающий костер.
Рядом скачками несся призрачный, жарко горящий Ягуар. На фоне черно-белой графики зимы хищник переливался пятнистой шкурой, был текучим и прозрачным, сквозь него виднелась заснеженная мостовая и ноги проходящих мимо людей.
Виктор глубоко вдохнул морозный воздух, наполнился радостной и дикой энергией, взревел ягуаром и обернулся в боевой стойке.
От крика закружилась голова, пейзаж гигантских домов исказился и пополз. Мир переменился — теперь это был мир войны и битвы, жестоких схваток и погонь. И Виктор был в этом мире могучим и стремительным Ягуаром. Он с хрустом сжал кулаки, предвкушая драку.
Драки не случилось. Противник бежал от него обратно к джипу, который как раз в этот момент отъезжал от дома. Водитель почти догнал переваливающийся на тротуарных перепадах джип, но тут машина газанула, окутав фигуру преследователя густым облаком дыма, и умчалась вдоль проспекта. Водитель бежал за ним метров сто, остановился, достал из кармана мобильный телефон и, живо жестикулируя, принялся кричать в трубку.
«Страшно впасть в руки Бога живаго»
Игорь Ледовских остался пожить в Святотроицкой обители. Его поселили в свободной келье за небольшие деньги.
Днем он без дела слонялся по монастырю, удивляясь выбору молодых монахов, бросивших реальную жизнь ради копания в огороде и глупых молитв несуществующему богу.
Настоятель с утра был в отъезде. Вернулся он только под вечер. Когда Игорь вошел в маленькую келью, монах умывался над тазиком из простого соскового рукомойника.
— Доброго вечера братии!
Иеромонах в глухой черной рясе с медным крестом на груди распрямился. Русая пушистая борода его была для умывания перехвачена у подбородка резинкой для денег. Это Игоря рассмешило.
— Слушай, Денис, тут такое дело… — с улыбкой начал он.
— Дионисий, — поправил монах, утираясь полотенцем.