Валерий Иванов – Сребреник Иуды (страница 12)

— Ничего, — она бодрячески потерла ладони, — клин клином вышибают. Клофелин — кофейком. Клептоманию — клаустрофобией.

Незнакомец шутки не оценил.

— Ты чего не смеешься? — спросила Ксения. — Продвинутые тут обычно смеются.

Знаешь, что такое клептомания?

— Нет.

— А клаустрофобия?

— Тоже нет.

— Понятно. Шутка тонкая, не для всех.

Ксения сделала закладку покрепче, чтоб протрезветь, и пока орудовала вокруг кофейного экспресс-автомата, отвлекала «гостя» болтовней.

— Между прочим, я очень быстро трезвею, — говорила она, хлопая дверцами навесных шкафчиков, — практически мгновенно. Закалка. Телевизионная муштра. Бывает, припрешься на корпоратив, ну никакучая, а как только крикнут «На сцену», или «Эфир!» или «Мотор!», вмиг напрягаешь анус, зажимаешь желваки и все — трезвая, как сталь! Ну, ты меня узнал? Я Ноздря. Это мой медийный псевдоним. Псевдоним — как презерватив, предохраняет при многочисленных контактах с публикой. Тебе сколько сахара? Ох, блин, как ноги болят, — она уселась с чашкой кофе на диван. — Это не итальянские, а «испанские сапоги». Инквизиторы ими пытали. Ног не чую на фиг. Помоги, — девушка протянула Виктору ноги, он отставил чашку кофе и помог стащить нежно-розовые сапоги.

Ксения в наслаждении пошевелила сомлевшими пальцами. Скомандовала. — Не нюхай, это не у меня, это сапоги так воняют, они новые просто. Покупали — ничем не воняли, только надела, чуть вспотела, такое амбрэ из этой «Дольчегабаны» поперло, будто их лошадь носила. Выбрось их на балкон. Вон там балкон. А лучше с балкона. Мне их Гуляш подарил. Специально, гад, купил такие вонючие. Запомни, самая подлая скотина в Москве — продюсер Владик Куляш. Выкинуть девушку из машины. Ночью! Спасибо тебе, что помог, нет, серьезно. Меня там могли и ограбить, и изнасиловать, я ничего же не соображала. Мы с корпоратива ехали. Отпахала полночи, устала, укаталась по полной, а он меня выкинул! Слушай, ты че такой побитый? Ты с кем подрался? С вором, который мой телефон украл, да?

— Нет.

— А с кем?

Виктор, запинаясь, припомнил события первой ночи на вокзале, постепенно разговорился, рассказал, как очнулся, как бродил по перронам и подземным переходам, как на него напал человек без носа, как бил его ногами, как в пустой голове вдруг возник Голос и дал приказ завопить зверем, как он реванул дурным голосом, как из него выпрыгнул Ягуар, самый настоящий хищник, и исполосовал нападавшего когтями.

Девушка внимательно слушала, с каждой минутой трезвея все больше.

— Какая глючная фигня, — сказала она со вздохом. Встала, поманила Виктора за собой. Он послушно пошел следом. В прихожей Ксения открыла дверь и сделала приглашающий жест наружу.

— Лифт видишь? — спросила девушка.

— Да.

— Нажмешь на кнопочку и спустишься вниз. И поедешь к себе на вокзал. Понял?

Виктор вышел на лестничную клетку. Обернулся.

— Простите… Вы не могли бы?..

— Что?

— Дать мне немного денег на метро…

— Метро уже закрылось. Подожди, я дам тебе на такси.

Дверь захлопнулась.

— Если бы было можно, я хотела бы умереть от оргазма, — избыв последние содрогания наслаждения, прошептала начинающая певица Тая, получившая от продюсера Владлена Куляша сценический псевдоним «Атая».

— Я сделаю из тебя звезду, — пообещал Владлен, целуя девушку в пушистый затылок.

— А как же твоя Ноздря?

— Я же тебе говорил, я выкинул ее из машины и своей жизни! Ей конец!

— Тебе ее не жалко?

— Неблагодарная зазнавшаяся дрянь! — молодой продюсер встал с постели и надел на безволосое тело стеганый халат. — Она клоунесса, а не певица. Я знаю только один удачный пример, когда конферансье стала певицей — это Лолита. После нее эта тема закрыта и умерла. А для Ноздри я сделаю все, чтобы в шоу-бизнесе от нее даже след простыл.

Порез на боку ныл все сильнее. Видимо, беготня за вором разбередила рану. Виктор задрал свитер, осторожно принялся отлеплять присохшую к порезу майку.

Дверь открылась, Ксения протянула деньги.

— А ну, покажи, — она вышла на лестничную клетку и осмотрела почерневший от крови тампон. Постояла, колеблясь. Вздохнула. — Ладно, пошли.

Виктор шел за ней по квартире, как цыпленок за наседкой. В ванной комнате Ксения приказала ему раздеться и вышла.

Вернулась она с коробкой, полной медикаментов, резким движением сорвала присохший к ране бинт. Виктор охнул, она шикнула и ваткой с перекисью промокнула черный порез с блестящей в глубине сукровицей. Перекись вскипела. Ксения подула на рану, наложила влажный марлевый тампон, смоченный желтой дезинфицирующей жидкостью, сверху заклеила медицинским скотчем. Полюбовалась своей работой и мощным телом нового знакомца. Широкие плечи, крепкая, волосатая грудь, бугры бицепсов, кубики на животе.

— А ты ничего, — одобрила девушка. — Подкачанный. Лезь теперь в душ. Да рану не мочи. Мы твою одежду кинем в стиралку, она у меня с сушкой, через час все будет чистым.

Виктор залез в прозрачную душевую кабинку, блаженно принял горячий душ. В заполненной паром комнате тихо гудела стиральная машинка. Он снял с блестящего полотенцесушителя махровое полотенце и крепко растерся. Заглянула Ксения, он прикрыл полотенцем бедра.

— На, — сказала она, — надень пока.

Виктор поймал охапку одежды. Когда развернул белую майку из добротной материи, увидел на лицевой стороне поющее изображение новой знакомой. Точно такой портрет был наклеен на джип. «Это моя фирменная маечка, пояснила Ксения, она дорогая. Что, не похожа? Я это, я, Ноздря. Вот, смотри, девушка развернула майку рядом со своим лицом, показала на брюлик, вделанный в правое крыло ее носа, и потом показала точно такой же страз на своем портрете. «Маечка сто баксов тянет. Так что зацени».

Когда Виктор повернулся спиной и натянул майку на голову, он почувствовал прикосновение ее руки. Замер. Обернулся. Она оттянула край влажного полотенца и разглядывала татуировку висельника у него на пояснице.

— Это что?

Виктор пожал плечами.

— Не знаю. Я же ничего не помню.

— Какая глючная фигня! А это что?

Виктор взглянул на плечо, на татуировку «ВДВ-1994».

— Воздушно-десантные войска.

— Так ты десантник?

Виктор снова пожал плечами, дескать, и рад бы вспомнить, да грехи не дают. Ксению осенило.

— А можешь кое-кому морду набить, а? Если я попрошу?

— Могу, наверно.

— Я себе недавно тоже сделала татушечку, хочешь посмотреть? Вот моя мулечка!

На смуглом копчике меж двух изящных полупопий Виктор увидел изумрудную саламандру.

Троцкий и Рейснер в салон-вагоне

Паровоз — дело нехитрое, самоходный самовар на колесах. И придумал его мужик Ползунов, который чаевничать любил. Паровоз-то и топили, как самовар, углем да дровами. Он и пел, как самовар. И пар пускал. А еще машинист Гаврила Махров представлял, как подъедут к станции три богатыря, такие громадные, что солнце закроют, и попросят у него чайку. Вот он и нальет из тендера в три вагонетки кипятку, вот и напьются богатыри. Товарищ «Троцкай» тоже представлялся Махрову богатырем, огромным, как Илья Муромец.

— Я всегда мечтала жить на ковре-самолете. Мечтала улететь от всех, чтобы все смотрели на меня снизу вверх. Показывали пальцами и восхищались. Вот, моя мечта сбылась. Я живу на миноносцах, бронепоездах, я лечу над землей. Мое имя значит… знаешь, что значит имя «Лариса»?

Рейснер коснулась руки глубоко задумавшегося Троцкого. Вагон покачивало, стучали колеса, погромыхивали сцепки, и это монотонное движение вводило в состояние гипнотического оцепенения.

— Чайка, — сказала Рейснер. — Лариса значит «чайка».

— Хриплые, жадные, сварливые птицы, — брюзгливо сказал Троцкий.

Лариса рассмеялась.

— Я все равно не обижусь. Ты нарочно так говоришь, да? Почему ты не в духе?

— Как же я могу быть в духе, если на нашей шее захлестнулась петля вражеских фронтов! — нарком сильно хлопнул себя ладонью по ссутуленной шее.

— Тем славнее будет победа! Ты же прекрасно знаешь, что победим — мы.

Побеждают те, за кем идет народ. А народ идет за нами.

— Ты знаешь почему?