Валерий Иванов – Сребреник Иуды (страница 14)
Троцкий вопросительно глянул безоружными глазами.
— О чем ты, Лара?
— Вот послушай. Будучи комиссаром Балтфлота я устроила в Адмиралтействе вечеринку для своих бывших знакомых из буржуазии. Ты видел Адмиральскую столовую в Морском штабе? Она огромна, вмещает до пятисот гостей. Я пригласила всех, кого могла вспомнить, профессоров с семьями, крупных чиновников царского режима с женами и дочерьми, знакомых отца, он был профессором философии. Не думай, он уже тогда был большевиком и читал революционные лекции рабочим, с большим успехом, между прочим, еще до октябрьского переворота. Отец написал докторскую диссертацию, ты не поверишь, она называлась «Трактат о божественном происхождении царской власти». Он издевался в этом трактате над всеми догматами, а ему поверили. Он заявил, что он — рейнский барон Рейснер, а вовсе не еврей, иначе бы ему не дали защитить диссертацию. Так вот, отцовы друзья, так называемая интеллигенция, все пришли, клюнули на приманку, захотели вкусно отобедать. Отвыкли от роскоши, стояли на блестящем паркете и боялись ступить, как в ледяную воду. Смотрели на бутерброды с икрой и сглатывали голодную слюну. Моисей Урицкий прислал ребят, и мы взяли всех. Мигом сняли головку возможной контрреволюции в Петрограде!
— Урицкий — умница.
— Замечательный товарищ! ЧК не пришлось ездить по всему Петрограду, выискивать эту притаившуюся сволочь. Ты бы видел эти перепуганные лица, когда чекисты пришли их арестовывать! Я разыграла целый спектакль, возмущенно кричала, что не позволю арестовывать своих гостей, что я комиссар Балтфлота и флаг-адъютант. А для вечеринки я надела костюм работы Бакста, из «Карнавала», роскошный, просто бесценный. Какой из меня комиссар в таком костюме? Комиссар должен быть в кожанке. Но меня узнали, братва заробела, не поняли, что я шучу. И гости мои ожили, воспрянули духом, решили, что я их спасу. Тогда я подмигнула Володе Миронову, мы вместе посещали большевистский кружок, у него революционный псевдоним «Ледокол», и он как рявкнул на всю залу: «Какие это гости, это гидра контрреволюции!» Я вся поникла, заломила руки, это было так весело, и говорю, ну, если гидра, тогда забирайте. Вот это был спектакль! Это не во МХАТЕ «Чайку» играть, не Блоков «Балаганчик» с томатным соком вместо крови, это сцена самой жизни, живой и страшной. Представь, их начали выводить из зала, а они даже поесть не успели. Стол был богатый, они давно не видели таких яств. Но все поели революционные моряки из петроградской ЧК! А всех арестованных буржуев — расстреляли! И будем расстреливать, это война на уничтожение. К чему я это говорю? Ведь я же не повесилась. По старой морали я совершила как бы предательство, но по нашей, революционной морали, это был подвиг. Я растоптала себя старую, я «предательством» в кавычках убила ту, слабую, нежную Лару, которая писала декадентские стишки, вот послушай, все-таки поэты — пророки, совсем юной я написала:
Как я угадала, боже! Ведь я сломала печать ужаса в своей душе, и мне открылась безграничная свобода. Кто поставил эту печать на души людские, Лев? Я училась в Психоневрологическом именно для того чтобы выяснить, откуда эти запреты, страхи, фобии в душах? Люди всего боятся. А я сломала печать и не боюсь ничего. Печать ужаса — она страшна. Но если сломать — за ней открывается необыкновенная свобода. Я пью жизнь не жалкими глоточками, а полной грудью. Из-за «печати ужаса», наверно, и повесился Иуда. Как ты думаешь, Лев, почему же он все-таки повесился? Ведь он стал новым человеком, по мужеству он равен нам.
— Ты знаешь, что Ленин называл меня «иудушка Троцкий»?
Лариса расширила глаза.
— Он посмел так назвать тебя? То есть что я говорю. О, шаблоны сознания! Ведь Иуда — герой, а я все забываю об этом. То есть Ленин ласкательно называл тебя иудушкой?
— Нет, он не понимает всей мистической глубины этого имени. Это его мало волнует. Ленин — практический человек. Его интересует только власть.
— Я стала новой, совсем другой, бесстрашной. Когда мы победим и я вернусь в Петроград, я отомщу всем, кто посмел не любить меня. Знаешь поэта Гумилева?
— Почему ты замолчала? — спросил Троцкий.
Рейснер резко бросила.
— Он посмел не любить меня! Я бегала за ним, как собачонка, я пресмыкалась, отдавалась ему в дешевых меблированных комнатах. Он бросил меня ради бездушной куклы, Анны Энгельгард. Он звал меня Лери, а я его Гафизом. Он мечтал похитить меня, как пират, а привел в дом свиданий на Гороховой. Никогда не забуду эту улицу Гороховую, я ее всю взорву и переименую, чтоб стереть мой позор с лица земли. Разве могла пойти туда утонченная профессорская дочка, салонная поэтесса серебряного века? А я пошла, я так его любила, что пошла бы куда угодно. И после этих жертв он бросил меня. И сказал — «красивая девушка, но совершенно бездарная». Разве это не заслуживает мести?
Троцкий надел пенсне и пристально посмотрел в искаженное злобной полуулыбкой лицо Рейснер.
— Ты страшна для обычного человека, — медленно сказал он. — От тебя веет смертью. Все, кого ты полюбишь, погибнут. Может быть, даже я.
— Нет! — крикнула Лариса, бросаясь вождю на грудь. — Ты не погибнешь по моей вине. Ты — Лев львов, царь царей, повелитель фронтов! Не бойся моей любви, тебе она принесет только радость.
— Всех, кого ты коснешься, унесут свинцовые воды Стикса.
— Да, мне это предсказала одна цыганка. Я боялась любить. А теперь так весело!
Мы останавливаемся. Какая это станция?
Лариса прошла в конец вагона.
— Ефимов, милый, что за станция?
Никогда, казалось, не спящий, бессменный вестовой почтительно доложил.
— Лесные Моркваши, Лариса Михайловна.
— Какое смешное название.
— Это от местного говора, «моркква» значит по-марийски «красивый».
— А я — моркква, Ефимов? Какой вы милый, когда краснеете.
Поезд притормаживал. В дверь сильно застучали. Вестовой открыл.
Связист в форменной тужурке бежал рядом с вагоном, в руке его трепетала телеграфная лента. Ефимов свесился, держась за перила.
Получив сообщение, бронепоезд вновь набрал ход. Лариса читала черные корявые буквы на узкой серой бумаге. «Золотой запас царской России захваченный белочехами Казани вопрос жизни и смерти революции тчк примите все мыслимые немыслимые меры возвращения золота тчк Ленин».
Ноздря и Виктор
В момент оргазма Ксения изогнулась, сотряслась всем телом и завопила так, что Виктор оцепенел. Она стояла на мостике и вопила как резанная. Услышит же консъержка, подумал Виктор, опять с охраной прибежит.
Откричавшись в корчах наслаждения, Ксения долго лежала без признаков жизни, потом с трудом нащупала на тумбочке сигареты, прикурила себе и Виктору.
— Ну, ты как, ничего про себя не вспомнил? — хрипло выдохнула она первую глубокую затяжку. — Может, у тебя другие женщины были крикуньи? Не вспомнил? А вдруг ты богач какой? Вот будет класс! Ты меня тогда не забудешь? Пошли, мне кое-что надо сделать.
Они голышом прошли по пустынной квартире. В длинном коридоре в подсвеченных фальш-оконцах висели фотографии певиц. Это бывшие подопечные Гуляша, пояснила Ксения, все они плохо кончали.
В конце коридора голая парочка уткнулась в дверь с кодовым замком. Там студия, шепотом сказала Ксения, мы там музыку делаем. Видишь, кодовый замок, Гуляш думает, что только он один знает код. Шиш! Я бы не была Ноздрей, если бы все не пронюхала.
Она набрала код, открыла дверь, включила свет. В центре студии возвышался полукруглый пульт с бесчисленными кнопочками и рычажками. В кабине за стеклом на штативах стояли микрофоны.
Ксения включила компьютер, сбегала в прихожую, принесла флэшку. «У Гуляша и на компе стоит код, но я и его взломала, мне Сиротка все рассказал, курнули с ним, он и раскололся». Она скопировала на флэшку музыкальные файлы. «Гуляш — товарищ ненадежный. Если он меня из машины выкинул, точно так же может и из квартиры выкинуть. Отгребет себе весь материал, и останусь я с носом, а так все у меня сохранится. У меня дубликаты ключей есть от всего. Только ты забудь, я тебе этого не говорила».
Зазвонил мобильник. Ксения посмотрела на экранчик, не узнала номер, раскрыла «раскладушку», строго сказала.
— Алле. Да. Нет, это ее администратор. А вы кто? Что ей передать? Вы знаете, сколько время? Говорим, а не молчим! Что вы там дышите? Не звоните сюда больше. Фанаты, блин! Достали! Вон календарь, видишь? «Мисс август 2005»!
Виктор увидел на календаре красивую полуобнаженную модель. Звезды салюта складывались в имя «Ноздря». Ксения приняла аналогичную позу.
— Я это, я. Певица, диджей, ведущая корпоративных вечеринок, короче, и швец, и жнец, и во все уды дудец. Видишь этот камешек? Это мне Гуляш в нос вставил. Настоящий брюлик. Как, блин, гнойный прыщ торчит. Но имидж у меня такой. Есть Глюкоза, есть Ангина, должна быть и Ноздря! Эпатажный такой имидж. А Ноздря я с детства. У меня фамилия, между прочим, Но-здра-че-ва. Меня этой Ноздрей в школе просто задрачивали! Вот я и решила им доказать, что я круче их всех. Собрала вещички и ту-ту в Москву-матушку. Без денег, без связей, одна. Ночевала на вокзале, как и ты. Передремлешь вприглядку, чтоб сумку не украли, а утром красоту наведешь и — в бой! Меня сначала не брали, я пухлая была, пампушка такая! А через месяц житья-бытья на вокзале да беготни по первопрестольной сделалась я тощая, как сигарета. Вокзал — лучшая диета. Через месяц пошла в туалет привокзальный, батюшки, мне навстречу из зеркала шкандыбает таинственная такая, худющая раскрасавица с огромными глазищами. Это я так схуднула. Пыталась диктором стать, опозорилась на первом же эфире. Сказала: «На шахте «Юбилейная» произошел взрыв сметаны». Вместо метана. Это я с голодухи ляпнула. В общем, не подошла. А сколько конкурсов я прошла, кастингов, это ужас! Как-то пошла на радио. Неожиданно получилось, я стала диджеихой. Псевдоним взяла школьный — Ноздря. Мы с Диком Мазафакиным придумали такую фишку, будто я раздеваюсь в прямом эфире, а он описывал эту картину и ронял слюну. Рейтинг зашкаливал. Ну, а потом я стала зло шутить над всеми. Народу нравится, когда стебутся над знаменитостями. Народ гламур ненавидит. Завидует и ненавидит. Знаешь, как мой отец переключает каналы на телеке? Увидит какого-нибудь артиста или поп-звезду, послушает немного, а потом с отвращением — «Пошел ты на йух!» и переключает на футбол. Он себя королем чувствует в этот момент, властелином. Вот я и стала в этой струе работать — опускала по полной программе «звезд» и «звездочек». Мне поступал просто шквал звонков. А потом как-то само собой песенка написалась. Я ее спела и вставила в свою программу. И что ты думаешь — пошло. «Эльдорадио» было маленькой станцией, а на мне выросло, как на дрожжах. И тут подполз, как змея подколодная, Гуляш этот! Он, конечно, по Москве крутоватый продюсер, вот я и повелась. Стали с ним по концертам курсировать, клип записали. Короче, карьера пошла в гору. Ну, я и возомнила себя звездой. Планку сорвало, стала выкобениваться, бухать, скандалить. Однажды в самолете стюардессу по морде шваркнула. От нервов, я высоты боюсь. Еле откупились. Но скандалище был, все газеты писали. «Ноздря избила стюардессу из ревности». И прочая мура. Стала я, короче, королевой скандалов. Но я же не такая, я добрая и тихая девочка, а как попадаю на публику — все, впадаю в транс, становлюсь сама не своя, ради успеха могу и убить…