Валерий Гуров – Прошка-Паровоз 2 (страница 4)

Внутри все подобралось. Для растопки было категорически рано. Ведь даже рабочий день ещё не стартовал, а здесь то ли из-за перебоев с углем, то ли из-за жесткой экономии тяжелые маховики паровых машин начинали раскручивать лишь спустя минут пятнадцать не от начала смены, а после того, как начальство торжественно пройдет по рядам с проверкой личного состава. И сейчас котлы должны были спать холодным сном. Тот, кто возился возле них в полутьме, занимался чем угодно, но только не своей работой.

Я подошёл чуть ближе. И тут тишину цеха разорвали жуткие звуки: сухой треск, глухой разлом чугуна, звон осыпающейся латуни и мерзкий металлический скрежет.

В тусклом свете я успел заметить лишь метнувшийся к задним служебным дверям тёмный силуэт.

Я бросился к головному агрегату – исполинской дремлющей туше, теперь раненой неизвестным. Диверсия была исполнена грубо, но наверняка: в нежный золотниковый клапанный механизм, отвечающий за распределение пара, был намертво вбит тяжелый стальной лом. Бронзовые трубки маслёнок были безжалостно выломаны, а зубчатая передача центробежного регулятора — разбита вдребезги. Попытайся машинист пустить сюда пар, и машина не просто выйдет из строя — поршень вырвет цилиндр, разметав всё вокруг.

Не раздумывая, я вцепился в металлический лом, пытаясь выдернуть его из шестерней, дёрнул раз, другой, навалился всем весом… И в этот самый момент за моей спиной скрипнула дверь.

Как специально, из административного здания вернулись те самые двое, которые недавно провожали меня удивлённым взглядом. Мы смотрели друг другу прямо в лицо. При этом я как раз держался за лом, торчащий из искореженного механизма. Бежать я не собирался, но было абсолютно ясно: попал как кур в ощип.

— Сюда! Быстро! Кто-то сломал паровые машины! — во всё горло заорал я.

Мозг работал лихорадочно. Я быстро сообразил, что поговорка «на воре шапка горит» работает не всегда, и в жизни далеко не каждый, кто кричит «держи вора!», является преступником. Так что нужно было брать инициативу в свои руки.

Откуда только все повылазили! Уже через мгновение целых четыре человека бежали в сторону парового отделения. Я был почти уверен, что диверсант не успел уйти далеко.

— Ты что творишь? – услышал я выкрик Рудольфа Карловича, спешащего ко мне. – Сучонок, ты зачем машины разбил?

— Я? Паровые машины разбили! А сделал это либо человек-невидимка, либо… Он ушёл туда, через служебные двери, с другой стороны! — выкрикивал я, яростно указывая рукой направление.

Ну что же они стоят, скорее бежать!

А если я сам побегу в погоню, то... А вот и путь мужики перегородили. А с ними была свинья в человеческом обличье. Слишком он быстро тут оказался.

Это плохо. Выходит, что злоумышленник… не он? Этот свин просто не мог бы так быстро обежать здание и выйти сюда.

— Хватай негодника! — прокричал неожиданно вынырнувший из толпы рабочих Эраст. — Я видел, как он сюда заходил! Это он!

Свин стоял и зло пялился на меня. Настоящая скотина. Меня тут же попытались схватить за руки, но я, невероятным усилием воли и за счет собственной изворотливости, не давался.

— Оставьте меня! Я же не сбегу! — рявкнул я.

Прозвучало это совершенно не моим, не подростковым голосом. Это был рык, с которым взрослые мужики идут в штыковую атаку. Решительный, жёсткий, стальной.

Вот же засада. Я подставился? Нет, меня ждали, меня видели. Но мог уйти. Вот только это мое желание справедливости и чтобы все всегда работало. Но не жалею. Правильно, что полез к машинам. Если бы не я, котлы могли бы и рвануть. Осталось только убедить в этом, как и в том, что я не имею отношения к диверсии, остальных.

От автора:

Глава 3

Калуга

10 мая 1887 года

Начальник Калужских главных железнодорожных мастерских, Илья Александрович Скорняков, вопреки своему обыкновению, прибыл на службу ещё прежде утреннего гудка. Станки еще не начали раскручиваться, а мастера только-только готовились раздавать наряды рабочим. При других обстоятельствах такое раннее появление начальства непременно вызвало бы глухое недоумение, а то, может, и молчаливый переполох у подчиненных, но только не сегодня утром.

Ступив на брусчатку внутреннего двора, Илья Александрович сразу заметил неладное: у кирпичного здания парового отделения скопилась плотная, злым роем гудящая толпа мастеровых. Не то чтобы Скорняков панически боялся скопления народа, но всё же почувствовал, как выпрямился хребет – будто палку под сюртук вставили, как говаривал батюшка, который хотел сделать из сына эталонного дворянина.

Всё дело в том, у него была идиосинкразия к публичным выступлениям. Каждый доклад высокопоставленному начальству из Министерства путей сообщения вызывал ещё за неделю до срока такую нервную дрожь, которая лишь прибавляла серебра на и без того уже не вороной голове пятидесятитрехлетнего управленца.

Скорняков предпочитал вести дела исключительно через узкий круг доверенных лиц — например, кругом отправлять ведущего инженера. К тому же, чего греха таить, в глубине души Илья Александрович мнил себя чуть ли не Рюриковичем, а потому испытывал этакое брезгливо-высокомерное нежелание общаться с «рабочими низами». Чего перед ними показываться вовсе? Есть же на это бумажки, достаточно написать и спустить в цех приказ.

Настроение и без того было паршивым, как говаривал дядюшка, без искры. Скорняков всего два месяца занимал должность начальника мастерских, и ровно столько же находился в Калуге. И вот этим фактом он был крайне недоволен. Чиновничество сейчас судорожно пыталось освоить те баснословные, текущие рекой средства, которые государство выделяло на строительство чугунных магистралей и новых паровозов.

А вот достойных управляющих, способных со знанием дела подойти к казенным подрядам, катастрофически не хватало. Вот профильное министерство и швыряло Скорнякова от одного предприятия к другому, затыкая им дыры и не давая даже возможности толком обжиться на новом месте. Откуда же тут взяться удовольствию от службы?

Воспользовавшись суетой у котельной, Илья Александрович скользнул вдоль глухой кирпичной стены. Постарался пройти так, чтобы его никто не заметил, и это ему блестяще удалось. Тяжелая кованая дверь кабинета, которую Скорняков всё собирался менять, ибо при виде неё тоже морщился, но по другой причине – уж больно от листочков и розочек веяло мещанством, бесшумно отсекла заводской гул.

Скорняков удовлетворенно выдохнул, убедившись, что в приемной нет даже секретаря. Он уже вознамерился с наслаждением распластаться в глубоком кожаном кресле, вздремнуть в тишине, а то и пропустить пару рюмок доброго французского коньяка из пузатой бутылки, надежно спрятанной в тумбе рабочего стола, — поправить, так сказать, расшатанное здоровье. Но взгляд его вдруг зацепился за свернутую бумагу, лежащую прямо под ногами.

— Это еще что за послание? — глухо пробормотал под нос начальник мастерских.

Он брезгливо, двумя пальцами развернул плотный лист и впился глазами в убористый бисерный почерк. По мере чтения брови его медленно ползли вверх, а на губах скоро заиграла кривая ухмылка.

— Вот же не уймешься ты, Сергей Иванович, — с усмешкой выдохнул Скорняков.

Внимательно дочитав послание до конца, он аккуратно сложил лист вчетверо и спрятал его во внутренний карман добротного английского сюртука из толстой темной шерсти. На том Илья Александрович замер посреди кабинета, погрузившись в тяжелые раздумья.

Прочитанное не стало для него особым откровением. Чего-то подобного он и ждал от Мальцова, создателя и истинного хозяина Людиновского завода. Формально империя всё еще принадлежала Сергею Ивановичу, но два года назад правительство отстранило его от прямого управления. Вместо него петербургские чиновники назначили так называемый «Опекунский совет» — якобы для того, чтобы поднять убыточные заводы из руин и решить их финансовые проблемы.

Главный фокус заключался в том, что никаких фатальных проблем на самом деле и не существовало. Казенные заказы на паровозы и вагоны шли исправно, исполнялись качественно и в срок. Просто Сергей Иванович Мальцов, находясь в тени, вел свою собственную, невероятно тонкую игру. И, к глубокому изумлению Скорнякова, на этой виртуозной игре опальный промышленник продолжал делать колоссальные деньги.

Например, почти искусственное доведение собственных заводов до банкротства повлекло за собой такие колоссальные дотации со стороны государства, что даже Скорнякову стало бы совестно. Он бы посчитал верхом неприличия столь откровенно доить казну империи, особенно когда на скрытых счетах предприятия всё ещё оставались солидные суммы, способные погасить почти любой финансовый кризис. Что же касается хваленого Опекунского совета — да, указ о его назначении был подписан, но важные сановники из Петербурга так до сих пор и не соизволили явиться в калужскую глушь, оставив завод на откуп старым схемам.

— И всё-таки ты в чём-то просчитался, — со злорадной, тягучей усмешкой произнес Скорняков, словно обращаясь к Мальцову.

Он плеснул в пузатый бокал добрую ещё сотню граммов французского коньяка. Илья Александрович прекрасно понимал, какую именно партию разыгрывал Мальцов. Вот только даже этот гениальный игрок не смог вовремя прознать о важнейшем государственном заказе. Министерство путей сообщения изначально планировало отдать постройку новой партии паровозов Людиновскому заводу. Но поскольку Сергей Иванович так громко и убедительно жаловался на всех углах на свое катастрофическое положение, испуганные чиновники срочно передали этот прибыльный заказ Калужским главным железнодорожным мастерским.