Валерий Гуров – Оскоров в ЦРБ 2 (страница 13)

С неё капала кровь, оставляя страшный след, но девочка шла сама, не позволяя даже родителям взять себя на руки.

Страх за этого ребёнка был такой силы, что я окончательно проснулся. Мой обычно беспристрастный и спокойный голос впервые дрогнул:

— ОАК, группу и резус. Немедленно! — взглянул я на медсестру.

Эта моя оплошность стала последней каплей для родителей — мать девочки завыла, и даже отец не смог сдержать слёз. Такая неловкая ситуация возникла в кабинете: рыдающие родители, шокированная медсестра и испуганный доктор.

Именно после того дня я понял, что врач обязан сохранять самообладание и спокойствие всегда. При любых обстоятельствах и ситуациях. ВСЕГДА! Никакого бега, никакой суеты, никаких слёз. Никаких эмоций!

Беспристрастность. И даже безжалостность. Любые эмоции доктора причиняют боль пациентам и их родным.

— Привет, я Ойша, — улыбнулась мне девочка.

Во рту у неё тоже была кровь. В руках малышка держала серую книжку, обложка которой пропиталась кровью. Кровь была всюду.

— Привет, — я пересилил себя и улыбнулся девочке в ответ. — Это у тебя что?

Девчушка посмотрела на книгу и гордо показала мне её обложку:

— Это сборник задач по математике, — похвалсталась она. — Я обещала себе решить его весь за этот год!.. Он очень сложный! — подумав, добавила Ойша.

— Не маловата ты для такой задачи? Осилишь?

— Конечно, — изумилась моему вопросу девочка. — Просто надо отдаться книге полностью и без остатка и не бояться провала!

Малышка непринуждённо села рядом со мной на кушетку.

— На самом деле это очень интересно! — важно добавила Ойша. — Я вообще думаю, что чем задача сложнее, тем интереснее!

— Давай пока отложим книжку? Надо полежать на кушетке, пока мы будем работать. Хорошо?

Девочка легла на спину, поставила книгу на грудь и открыла её на последних страницах.

— Неа! Дядя, Вы что, меня не слушаете? Я же Вам сказала, любому делу надо отдаваться полностью, без остатка! — малышка перевернула страницу и пальчиком нашла нужную строчку. — Работайте, а я пока почитаю!

Всё так и получилось. Пока мы брали анализы, совершали гемотрансфузию, скрупулёзно извлекали каждый осколок стекла, до которого могли добраться, пока шили каждый из нескольких десятков разрезов, маленькая пациентка читала одну задачку за другой.

Иногда она радостно хихикала и с комментарием «Это же элементарно, даже ребёнок справится» вписывала в книгу карандашом ответ, а иной раз девчушка погружалась в раздумья на полчаса, потом что-то считала на промокашке, вложенной в книгу, обязательно качала головой, задумчиво хмыкала и еле слышно бубнила себе под нос: «К этому я вернусь завтра».

За всё время работы Ойша ни разу не пискнула, не схмурилась, не заплакала. Зато родители лили слёзы, не останавливаясь. И чем ближе мы подбирались к концу, чем больше на теле девочки появлялось зашитых ран, тем больше расстраивались родители. Я понимал их печаль — девочка была очень красивой и обещала стать первой невестой города. Она не уступала по красоте легендарной Елене Троянской. Обещала. До того, как на её лице появилось восемь шрамов. Понимала это и медсестра — с её лица так и не пропала печать ужаса.

Не понимала всей трагедии только маленькая Ойша. Она была занята важным делом. Делом, которому она отдалась всем сердцем. Делом, которое формирует её личность, которое обещает ей самореализацию и чувство собственного достоинства.

— Будешь математиком? — весело спросил я, накладывая последний шов.

За этой бравадой пряталась тревога. Лицо мы шили косметическим швом, но шрамы всё равно останутся. Я понимал, что внешняя красота улетучивается с каждым моим стяжком, и надеялся на наличие внутренней.

— Неа, — покачала головой Ойша. — Я буду первой в мире женщиной — нобелевской лауреаткой по математике!

Как мило. Девчушка так умна и прозорлива, так ответственна. Мудра не по годам. А такой простой вещи не знает — Нобелевской премии по математике не существует. Но для десятилетней девочки это вполне допустимая ошибка…

— Очень сложная задача, — потрепал я малышку по голове.

— Ничего сложного, — серьёзно возразила юная учёная. — Если проявить упорство и не бояться провала, то достичь можно всего!

Я запомнил эти слова и этот образ на всю жизнь. И старался придерживаться этого мудрого совета от десятилетней Ойши в своей карьере и быту.

Но то, что она сказала потом, открыло девчушку не только как умного и целеустремлённого ребёнка. Потом она проявила эмпатию и самоотверженность, которым не может обучиться большая масса людей даже на склоне лет:

— Дядя, — оторвалась она от книги. — Когда мы шли в больницу, мы проходили общежитие. Оно разрушено. — Ойша положила книгу на грудь, на то место, которое осталось свободным от ран. — Вы же русский. Значит, с общежития. А значит, Вам негде жить, — выстраивал десятилетний ребёнок логическую цепочку.

— Что-нибудь придумаем, — отмахнулся я.

— Дядя, — не отставала Ойша. — Я же пока буду в больнице, — это не был вопрос, девочка утверждала. — А значит, Вы можете пожить пока в моей комнате… Просто надо собрать вещи и переехать ко мне… Собрать вещи… Переехать… Переехать ко мне…

— Петя, вставай! — передо мной было красивое, сияющее эмпатией лицо Наташи.

Я не мог понять, где Ойша? Почему я не в Хороге? Что происходит?

— Ну и дрыхнешь ты, не добудиться! — веселилась девушка.

— Ты что тут делаешь? — наконец собрался я с мыслями.

— Я тоже рада тебя видеть, — продолжала веселиться девушка. — За тобой пришла.

Я приподнялся на локтях и осмотрелся — кабинет хирурга. Колено ныло, подсказывая, где и почему я нахожусь. Я в родной ЦРБ. Я дома.

Это был сон. Только сон.

— Что значит за мной? — уточнил я.

— Петь. Тебе надо выспаться, — забеспокоилась Наталья. — Слишком много вопросов, — девушка была в приподнятом настроении. — Тебе с твоей ногой нельзя далеко ходить, — начала объяснять Наталья. — А я живу через дорогу… По мне, это идеальный вариант!

— Не, так не пойдёт, — запротестовал я. — Твой отец тебя никогда за это не простит!

Балаболова остановилась и посмотрела на меня. На груди скрестились руки.

— У тебя что, новый друг? Что это ты о нём начал беспокоиться?

— Я не о нём беспокоюсь, а о тебе! — мой голос смягчился.

— Раз беспокоишься, значит, должен держать меня под контролем!

Девушка засмеялась своим звонким смехом и подкатила ко мне кресло-каталку. Обычное чёрное кресло для пациентов. Откуда только оно в поликлинике?

— Прыгай, боец! — кивнула мне Наташа. — Я покажу тебе мир.

— Сразу предупреждаю — я подлец, — пошутил я, усевшись в кресле.

— А я стерва, — подхватила Наталья.

— Значит, споёмся, — засмеялся я от души.

Спасибо тебе, Ойша, что напомнила, как можно с достоинством принимать помощь и не оставаться в долгу.

Как только мы выехали на аллею перед поликлиникой, сразу показался Наташин дом.

— Тебе там понравится, — шепнула мне на ухо девушка. — Это врачебный дом, почти все жильцы — доктора.

Мы катили мимо лавочек, клумб с цветами и царапавших небо своими верхушками тополей. Воздух был опьяняющим. Я как заново родился — жизнь хороша.

— Ты знаешь, что твой отец попросил сотрудников со мной не общаться?

— Конечно, — смеясь, ответила девушка. — Представь, как все одуреют, когда узнают, что ты живёшь со мной?

Девушка повесила интригующую паузу. Она ожидала, что я засмеюсь, визуализируя себе эту картину. Но я забеспокоился.

— Красавица, а может, ты всё это делаешь только для того, чтобы побесить отца?

Мы переехали дорогу и теперь огибали дом. Это была обычная двухэтажная хрущёвка… Как в Хороге… Только свежевыкрашенная. Форточки во всех окнах были открыты — отечественная замена кондиционеров. На парковке только один автомобиль. Я уже мог назвать эту марку по внешнему виду — Лада Гранта.

— Может, — подумав, ответила Наташа. — А может, я это делаю, потому что влюбилась…

Стоп! Что? Если девочка на самом деле влюбилась, то мне нельзя её так мучить! Я приподнялся на кресле.

— Стой! Что ты сказала? — кресло остановилось, и я повернулся к Балаболовой.

— Испугался? — засмеялась Наташа. — Я сказала «может».