Валерий Гуров – Малолетка 2. Не продавайся (страница 39)
— За своих словил. Теперь всё, с нами стоишь.
Ещё до подъёма было видно: в детдоме случился окончательный сдвиг. Такие вещи чувствовались остро. Пацаны перед тем, как лечь, смотрели на койки Гуся, Рыжего и Вити. Теперь там были лишь пустые, смятые матрасы.
Никто не делал вид, что ничего не произошло. В детдоме вообще мало что можно скрыть утром после такой ночи. Тут любая перемена работала, как запах дешёвого табака в закрытой комнате — сразу везде.
На следующее утро я встал ещё до общего подъёма с отчётливым пониманием — жить по-старому уже нельзя. По-старому нас дорежут по одному. Не сегодня — так завтра.
С этими мыслями я подошёл к койке Копыта и сдёрнул с него одеяло.
— Подъём.
Он открыл один глаз, мутно посмотрел на меня, не сразу соображая, где он и за что его выдернули.
— Ты чё…
— Подъём, — повторил я и пошёл дальше.
Шкет во сне закопался в одеяле и сладко дрых. Я дёрнул с него сначала одеяло, потом разом вытащил подушку, и пацан сразу задохнулся от возмущения:
— Да ты чё творишь…
— Вставай, одевайся — у тебя ровно минута.
Игорь уже сидел на своей койке, натягивал штаны и ни о чём не спрашивал. Копыто, позёвывая, сел, почесал затылок и тоже без лишних слов начал обуваться.
У стены медленнее остальных поднимался Рашпиль. Одной рукой он придерживал бок, и на перевязанной рубахе уже проступило небольшое тёмное пятно. Совсем маленькое, но я его заметил сразу и про себя отметил: если начнёт понтоваться, придётся пресекать на месте.
Шкет тоже заметил, покосился и не удержался:
— Ты серьёзно тоже?
Рашпиль скривился так, будто сам себе был неприятен в этой слабости.
— А ты думал, я тут лежать буду и смотреть из-за царапины?
— Я думал, ты до крыльца не дойдёшь, — буркнул Шкет.
— Не дождёшься.
Я на это ничего не сказал. Просто махнул рукой к выходу. Рана действительно была небольшой, а Рашпиль очень хотел вернуть себе утраченный авторитет.
Мы вышли во двор. Пацаны выползали сонные, злые, в помятых майках, в рубахах навыпуск, кто-то ещё пытался досыпать на ходу, шаркая по асфальту. Младшие жались по краям. Старшие тянулись, косились, пытались понять — это сейчас обычный базар на пять минут или их реально зачем-то выдернули в такую рань.
Я сначала дал всем собраться. Встал прямо в центре двора. Когда все наконец собрались, я заговорил.
— С этого дня живём по-другому.
Лица у пацанов тут же вытянулись.
— Подъём теперь в одно время. Отбой тоже. После отбоя никто не шляется. Курить все отныне бросаем, и остальные вредные привычки тоже отправляются в мусорку.
Я понимал, что озвученное решение отнюдь не популярно. Потому ничуть не удивился, когда его попытались качнуть. Макс, у которого было говорящее прозвище Курилка, тотчас захотел проверить, воздух это или нет. Он был один из тех нейтральных, которых раньше никто не трогал, и потому они привыкли, что могут стоять с ухмылкой и бросать своё «а мне пофиг» хоть кому.
Макс сначала усмехнулся, потом выдал:
— А если я не хочу?
— Тогда ты не с нами, — ответил я.
Макс сразу понял, но назад отступать без позы уже было поздно. Он хмыкнул и пожал плечами.
— Да больно надо.
— Тогда повторю проще, — ответил я. — Кто не согласен — вслед за Гусём, Рыжим и Витей идёт за забор.
Макс ошарашенно выпучил глаза, но я не дал ему времени снова завернуть разговор в дешёвое бодание.
— Ещё раз. Вредным привычкам — бой. После отбоя никто не шляется. Кто в деле — живёт по графику, а кто не в деле — чемодан, вокзал, Баку.
Я провёл взглядом по двору и добавил уже для всех:
— Мне не нужны прокуренные, пьяные и дохлые. На серьёзном деле такие лягут первыми.
— Это… — замялся Курилка, но ничего не сказал.
Никто больше не ухмылялся. Все начали врубаться, что я говорю на полном серьёзе. Естественно, объяснять что-либо пацанам взрослыми и осознанными категориями про вред вредных привычек не было никакого смысла.
Потому я не дал двору ни секунды выдохнуть после этих слов. Резанул ладонью воздух.
— А вместо всего этого дерьма, пацаны, у нас теперь будет спорт! — объявил я. — Разошлись на дистанцию. Быстро.
Они ещё переглядывались, но уже двигались. По большей части нехотя и раздражённо. То, что происходило, было для всех сродни холодному душу.
— Начинаем с разминки! Шея. Вправо — влево. Круг!
Я начал показывать упражнение. Пацаны начали повторять. Шкет уже на первом движении скорчил рожу, закрутил шеей с таким видом, будто сейчас умрёт от тоски.
— Чё, дальше маршировать будем? — пробурчал он.
Я не реагировал.
— Теперь плечами. Назад — вперёд. Быстрее! Вот так, хорошо.
Шутка малого повисла в воздухе и там же сдохла. Шкет ещё пару секунд кривлялся, но потом тупо перестал успевать и вынужден был включиться по-настоящему, чтобы не отстать даже в этой «ерунде». Копыто работал молча, как старый дизель, который не любит холодный старт, но если уж завёлся — попрёт. Игорь повторял за мной. Очкарик сначала запаздывал, потом поймал таки ритм.
— Туловище подключаем! — я положил руки на бёдра и начал вращения тазом. — Не ленимся.
Лом двигался вполсилы. Плечи не дотягивал, наклоны делал символически, на роже повисала та же кривая усмешка, как у Макса: мол, да делаю же, чего ещё. Я заметил это не сразу, а потом подошёл прямо во время разминки и остановился рядом.
— Ты чего, бережёшься?
Лом хохотнул.
— А чё, Валер — надорваться должен? Нормально ж делаю.
Я посмотрел на него пару секунд, прикидывая, как выбить дурь из пацана.
— Вперёд выходи, — скомандовал я.
— Чего? Мне и тут нормально…
— В первый ряд, — настоял я.
Лом секунду ещё думал, что можно не услышать или сделать вид, будто не к нему. Тогда я взял его под локоть и вывел вперёд, поставив перед собой.
— Теперь нормально делай. Чтоб все видели.
Лом начал делать по-честному. Потому что теперь на него смотрел не только я, а весь двор. Шкет снова захихикал, но быстро притих: дыхалка всё же давала о себе знать.
— Теперь приседания. Двадцать за один подход. Приседаем до конца, не надо, чтобы жопы торчали, как поплавок. Спину держим ровно.
Вся толпа синхронно пошла вниз. Я считал вслух:
— Раз. Два. Три. Ниже приседаем, Очкарик, нормально делай — нормально будет. Четыре. Пять.
На восьмом Шкет уже морщился.
— Уф… тяжело…