Валерий Горшков – Зов лисы (страница 4)

Такси, заурчав, медленно развернулось через сплошную линию. Не дожидаясь, когда то уедет, Агата, подтянув лямку сумки, потолкала коляску к окружённой елями и карельскими берёзами Калмаранте.

Кое-где на возвышенностях над деревней в зарослях проглядывались округлы бока древних сейдов – излишне светлые на фоне зелени, наоборот, почти чёрные и поросшие мхом, совсем незаметные. Когда-то люди верили, что подношения этим громадам привлекали удачу в жизни, на охоте и в промысле, а теперь забыли тропы к ним. Интересны эти каменные сооружения могли бы быть разве что путешественникам, но те предпочитали более крупные и распиаренные турагентами экземпляры. А потому, как и в детстве Агаты, эти сейды оставались забытыми.

Сам посёлок преимущественно распластался по пологому берегу. Особенно привлекательным он не выглядел, но и отталкивающим тоже – скорее безликим, напоминающим сотни других подобных посёлков. Неброские здания максимум в два этажа, построенные как из посеревших от времени брёвен, так и из кирпича, одинокими пеньками торчали то там, то здесь между деревьями – где-то более кучно, где-то довольно далеко друг от друга.

Отдельной, самой тесной ниточкой тянулась Школьная улица, уходящая подальше от воды. Помимо самой обновлённой школы, точно бусины на леске, на ней жались здание к зданию новые администрация и магазин, восстановленный дом культуры, ФАП, участковый пункт полиции и котельная. Раньше она стояла на отшибе между улицами Сювеярви и Школьной, а сейчас, с появлением новых зданий, прилипла к окраине последней.

Эта улица для Агаты стала неожиданным открытием, в остальном же посёлок оставался практически таким, каким она покинула его двенадцать лет назад. Потому и поиски дома не затянулись – он находился в двухэтажном бревенчатом здании с жестяной, потемневшей от времени словно хлебная корка, крышей, над которой возвышался шпиль отцовской антенны для радиопереговоров. Четырёхквартирник находился довольно близко к озеру у окраины посёлка. Чтобы добраться до него, нужно было пройти через Райпо – некогда главную улицу Калмаранты. Теперь же, похоже, центр посёлка сместился к Школьной улице.

Если бы Агата шла одна, она бы срезала путь через заросли – от остановки к извилистой Сювеярви тянулась узкая тропинка. Однако протащить по ней коляску с отцом у неё вряд ли бы получилось.

Зато асфальт, пусть и латанный, оставался вполне сносным. Потому она и шагала прямо по центру дороги, поглядывая вдаль то на одну, то на другую сторону в попытке вспомнить, кто раньше жил в каких домах. Она надеялась, что сможет узнать знакомых, но с расстояния посёлок выглядел безлюдным.

Кое-что знакомое всё же проявило себя – запахи. Первым оказался обволакивающий аромат сосен. Вроде бы их она немало встречала за прошедшие двенадцать лет, выглядели они также и пахли по-сосновому, но всё же как-то иначе, казались чужими. Но не эти. Смолистый, густой запах янтаря в пыли старой хвои точно вырвался из самых глубоких детских воспоминаний ощущением покоя, которого после у неё никогда не было.

Казалось, стоит поплотнее зажмуриться, и на очередном вдохе всё вокруг поменяется, и сама она изменится – вновь станет маленькой озорной девчонкой. И не она будет катить с пригорка вниз коляску с отцом, а он понесёт её вверх к остановке на своих плечах. А рядом – мама. Счастливая и ещё никуда не пропадавшая.

Набрав полные лёгкие воздуха, который невозможно перепутать ни с каким другим, Агата распахнула глаза. Всё осталось по-прежнему. Та Калмаранта, какую она знала, не вернулась. Находилась прямо здесь, но стала неосязаемым призраком.

И тут воздух заколебался от новой весточки из прошлого. Слева от дороги глухо брякнуло ботало. Повернувшись, Агата увидела на лужайке внизу за оврагом рыжую корову, лениво выискивавшую траву посочнее в тянущейся от озера дымке.

– Рушко? – насторожилась Агата.

Стеганув хвостом, корова, не переставая жевать, безразлично взглянула на неё и почти сразу вернулась к своим делам.

Это была та самая соседская корова, после знакомства с которой у Агаты появился страх перед крупными животными. Родители предложили маленькой Агате посмотреть на корову в загоне. Она боялась, но её успокаивали, что Рушко добрая. Однако стоило Агате положить ладошку на влажный коровий нос, как та боднула. Угодила рогом прямо в её распахнутый от удивления рот и пробороздила щёку изнутри. Боль была невыносимой, а заживление стало пыткой – во время еды подживающие лоскуты плоти то и дело попадали на зубы и кровоточили.

Поморщившись от неприятных воспоминаний, Агата потёрла щёку, ещё раз бегло взглянув на поблекшую от времени корову. Той, похоже, она была безразлична.

Возле первых домов сосновый запах усилился – к нему примешался аромат разогревшейся смолы, сочащейся из брёвен. Нос щипали растущая у заборов полынь и желтеющая по обочинам пижма, отдалённо напоминая что-то аптечное.

Где-то совсем рядом за косой изгородью залаяла дворняжка. Незнакомая женщина выглянула в приоткрытую дверь, вытирая руки ярким полотенцем. Она ответила кивком и улыбкой на приветствие Агаты.

Возле крохотного продуктового магазинчика «Райпо», давшего название улице, на траве валялись велосипеды. Дети внутри шумно спорили, какую воду им купить. Продавщица терпеливо ждала итогов переговоров.

Где-то в стороне школы жужжал триммер. Однако стоило Агате свернуть на Сювеярви, вместе с хлынувшим навстречу холодом от озера звук словно оборвался. Зато появился другой – отдалённый белый шум пустой радиоволны. Безразлично глядевший в пространство Борис Афанасьевич вдруг оживился. Агате показалось, что впервые за день он смотрел вокруг осознанным взглядом.

– Тоже соскучился по дому? – спросила она.

Радостью поведение отца сложно было назвать. Он скорее беспокойно возился в кресле, чем разглядывал родной посёлок. Шум радио, идущий от котельной в конце Школьной улицы, усилился, и Борис Афанасьевич замер, вслушиваясь.

Семнадцатый дом уже показался впереди. От Тунельмы потянуло холодной елью с кисловатой сыростью водорослей. Агата повернулась к озеру и остановилась от неожиданности, дёрнув кресло с отцом.

В начале уходящего в туман деревянного пирса на покосившемся стуле сидел старик. Он не рыбачил, а просто сидел, отвернувшись к воде, но голову при этом он как-то неестественно вывернул в их сторону. Незнакомое, состоящее из одних только глубоких морщин лицо с мутными глазами неопределённого цвета не выражало ни любопытства, ни приветствия. В нём отчётливо читалось узнавание – острое, без оттенка сомнения. Старик глядел на Агату так, будто знал её и ждал здесь годами. Вот только она его видела впервые.

Повернув на скрипучем стуле тело вслед за головой, старик заговорил что-то себе под нос. Многое было не разобрать, но отдельные слова всё же Агата услышала.

– Уже слышишь?.. – бубнил скороговоркой старик. – Так всегда, когда тебя ищут…

– Не обращай ты на него внимания, – прямо за самой спиной сказала женщина.

Вскрикнув от неожиданности, Агата развернулась и увидела в палисаднике перед домом соседку тётю Наташу в цветастой косынке и с лейкой в руке. Она была из тех людей, внешность которых будто навсегда застывает во времени – именно такой Агата её и помнила.

– Это Матвей Панкратич наш, – продолжала соседка. – Он всю жизнь такой, уже поди, лет пятьдесят. Вот как с армии вертался, так уже и бредил. Он там провода слушал или что-то эдакое, а теперь голоса ему чудятся какие-то, да всех новых людей рассматривает, будто его сюда сторожем посадили. Но он безобидный. А ты никак в гости к кому? Не заблудилась?

– Что же вы, тёть Наташ, не узнали нас с отцом? – спросила Агата.

Та с сомнением прищурилась, разглядывая Агату, а затем опустила взгляд на коляску в её руках.

– Батюшки! – охнула соседка. – Сафоновы! Никак вернулись? Будь здоров, Борис Афанасич! Куда ж пропал-то?

– Он не разговаривает, – за отца ответила Агата.

– Так и не поправился, ай-яй-яй, – покачала головой соседка. – Ну а ты, Агатка, чего вернулась-то в глухомань нашу? Слух был, удочерили тебя в детдоме-то, увезли куда-то.

– Как видите, нет, – уклончиво ответила Агата, повернув коляску к подъезду.

– Ну ступайте, ступайте, – махнула рукой соседка. – Вы это, голодные с дороги, поди? Загляни минуток через десять, я вчера какрискукку делала, угощу к чаю. Чай-то есть, нет? Ты в «Райпо» чего по пути не заглянула-то? Уже семь, Соболиха закроет через час, до девяти никогда не досидит. Чаю тоже дам! А там же у вас…

– Спасибо! – прервала её Агата, толкая коляску в подъезд.

Пружина натянулась, заскрипела и захлопнула дверь за спиной. Из-за створки всё ещё доносился голос соседки.

– …Грязищи, поди, кошмар! – причитала она. – Пылесос хоть дам, загляни!

Подъезд, скудно освещённой одной лампочкой над входом, пах пылью от старого вытоптанного ковра, кошками и сухим деревом. Выкрашенные в бордовый ступеньки с резным поручнем уходили на тёмный второй этаж. Оттуда маняще пахло сырниками и слышался отзвук телевизора.

Агата обошла лестницу и остановилась возле затёртой белой двери. Опустив на пол сумку с рюкзаком, она открыла боковой кармашек последнего и извлекла из него целлофановый пакет с завёрнутым длинным ключом.

Замок на удивление легко поддался и щёлкнул. Помедлив, Агата толкнула дверь. В нос сразу ударил многоуровневый запах запустения. Знакомые очертания мебели терялись в полумраке из-за недостатка освещения. Ощетинившиеся пылью многолетние нити паутины сделали окна матовыми. В прорывавшихся сквозь них лучах серого света, точно в мутной воде, бесчисленные пылинки, гонимые холодным воздухом снизу, плыли вверх под притолоку.