Валерий Генкин – Завещание беглеца (страница 19)
- Вот я и думаю, Тим, что перед человеком стоит великая цель - внести гармонию в природу. Ведь это человек породил понятие добра. В природе же добро и зло неразличимы. Тот же Заболоцкий хорошо сказал об уставшем от буйств и изнемогшем осеннем мире: "И в этот час печальная природа лежит вокруг, вздыхая тяжело, и не мила ей дикая свобода, где от добра неотделимо зло". И если хочешь знать, наша с тобой задача - как умеем, как можем, помогать человеку гармонизировать природу.
Николай негромко переводил.
- Какая ты умница, Клара, - пробормотал пораженный Дик.
- Хорек пил мозг... - звучно проговорил Тим по-русски, потом, перейдя на английский, вдруг громко заявил: - Что ни говорите, а этот ваш Хорроу напоминает мне как раз такого хорька.
Последние слова Тима вызвали взрыв хохота. Когда смех утих, Николай спросил у Глена:
- Кто это Хорроу?
- Есть тут один. Мальтузианец-любитель. Он работал с Тимом какое-то время, но Кройф попросил Бодкина убрать его из лаборатории.
Николай направился к двери.
- Ты куда? - спросил Глен.
- Я вспомнил, - ответил тот,- мне надо забежать к Килрою. Точнее - к Сейто Ватанабэ. Хочу до приезда Кройфа кое-что просчитать.
- Коля, - донесся голос Тима, - а что, Скана действительно такая безотрадная - мертвая, пустая?
Худенький, похожий на подростка Сейто Ватанабэ сидел за компьютером. Николай поздоровался. Математик приветливо кивнул, отбросил со лба прямые черные волосы.
- Вот, - сказал Николай, - расчет органической молекулы. Боюсь, что кроме вас, Сейто...
- Хорошо, я попробую, - Ватанабэ вежливо склонился, взял из рук Николая листки и стал их изучать.
- Понимаете ли, - продолжал Николай, присаживаясь на вертящееся креслице, - на этот раз структура заметно сложнее, к тому же надо обязательно соблюсти требование антисимметрии. Сделаете к пятнице?
- Постараюсь. Приходите в первой половине дня. А то потом я уеду в горы. Ведь будет полнолуние. Хотите, поедем вместе?
- Спасибо. Надолго?
- Нет, нет, ненадолго. К субботнему утру вернемся. Главное - посмотреть на луну. Над вершиной Ионго она должна быть очень красивой.
Сейто поймал недоуменный взгляд Николая и торопливо пояснил:
- Видите ли, в Японии эта привычка у многих с детства. Часто с отцом и матерью мы выезжали в полнолуние в горы - просто полюбоваться огромной луной, помолчать. Мои родители - простые крестьяне. Религиозные люди. Они синтоисты. Это такая, вы наверно знаете, легкая религия, связанная с поклонением природе. Мать и отец хотели, чтобы и я навсегда остался в нашей глухой деревушке... Но я уехал поступать в университет Дзети, на математическое отделение. Не попал, конечно. Доучивался уже здесь, в Америке. Ведь у нас на родине в престижный университет надо готовиться еще с яслей. В приличный детский сад сдают экзамены. Тогда может открыться дорога в престижную школу и так далее...
- Ну, теперь университет Дзети должен локти кусать, какого специалиста прохлопали, - сказал Николай.
Сейто смущенно улыбнулся.
На вопрос Глена, идет ли Николай на вечерний прием, Добринский ответил утвердительно. Накануне в утренней почте он обнаружил маленький голубой конверт, содержащий приглашение к профессору Юлиану Лапиньскому на ужин, даваемый по случаю назначения последнего заведующим информационным отделом Центра.
- Ох, - вздохнул Дик. - Каждый день приходится пить. И я тебе признаюсь, старина, сегодня еле выполз из дома. Сердце вот так: тук-тук-тук. И здесь, - он провел рукой вдоль корпуса, - так сжимает.
- А ты не пей, - сказал Николай.
- Клара и Сэлли говорят точно так же, - горестно отозвался Глен. - Но как не пить, ведь я же честный рыцарь этого дела.
- А ты все же попробуй.
Гости толпились в саду. Среди малознакомой публики Добринскому было не по себе, пока не появился Глен. Они вдвоем принялись ходить от стола к столу, перебрасываясь словами. Вдруг Дик тронул Николая за руку:
- Вон Хорроу. Идет сюда. Я тебя представлю.
Николай увидел своеобразного субъекта. Лицо, не лишенное привлекательности, но сильно сдавленное в пользу профиля - от фаса мало что оставалось. За очками прятался туманный, плохо читаемый взгляд.
Николай и Хорроу раскланялись. Стал накрапывать дождь, и гости потянулись в дом. В большой нижней комнате горел камин. Николай тотчас направился к огню. Приблизившись, он услыхал голос Губерта Хорроу, говорившего с апломбом на высоких нотах:
- А что Гитлер? Программа этого бесноватого была далеко не глупа в историческом смысле.
- То есть? - спросил Мэтью Килрой.
- Я хочу сказать, что его идея мироустройства была экологически безупречна. Представьте себе эти его орденсбурги. Маленькие города-крепости, в которых засели современные феодалы, а вокруг - аккуратно возделанные поля, где трудятся относительно малочисленные крестьяне, знающие свое дело и дисциплинированные. Население почти не растет. Земля, политая потом крестьян, а не всякой химической дрянью, заметьте, родит полноценные продукты. Сами же орденсбурги - это малые, но надежные очаги культуры, где процветают поэзия, музыка, философия. Дамы музицируют, мужчины рассуждают о звездах. Праздник духа! На всей планете живет, скажем, миллионов семьсот - восемьсот. Такую нагрузку биосфера выдержит гораздо дольше, чем обещанная Гитлером тысяча лет. Тень экологического неблагополучия исчезнет вовсе.
- Я согласен с вами в том пункте, - заметил Килрой, - что в жесткой структуре фашистского толка подобная сбалансированная экология довольно легко достижима. Но это - процветание ценой утраты человечности.
- А, бросьте вы жевать эту сладенькую кашку, сэр Мэтью, - Хорроу поморщился. - Пресловутая идея гуманизма заведет нас в тупик. Ахматов закончил свою лекцию на шикарной оптимистической ноте, но факты ведь говорят о другом. Сколько нас на Земле? За десять миллиардов? А сколько еще голодает? Впрочем, слава Господу, в перенаселенных странах голод действует как необходимый оздоровительный инструмент, поддерживающий известное равновесие. Не будь голода, мы покатились бы в пропасть в два раза быстрее. Хотя, - он поднял палец в нравоучительном порыве, - и сейчас катимся достаточно быстро!
- Но ведь фашизм абсолютно бесчеловечен. Понятие морали... - Килрой перевел дух и хотел продолжить, во Хорроу его перебил:
- А ваш гуманизм и прочее мягкосердечие, смею утверждать, не менее уязвимы для критики. Ибо вероятность того, что цивилизация и благородство одновременно могут выжить повсюду, близка к нулю. Так пусть они выживут хотя бы в ограниченных регионах. Привилегированные меньшинства должны опекать и пестовать цивилизацию, которой грозит смертельная опасность из-за благих, но, увы, необдуманных намерений ретивых гуманистов. Каковыми намерениями, кстати, и вымощена дорога в ад. Орденсбурги - один из путей сохранения цивилизации, и далеко не худший. Настоящая цивилизация вообще строго иерархична.
- Тотальная фашистская идея, - сказал невысокий толстяк, до того молча сосавший трубку, - это последний всплеск умирающего феодализма. Кажется не случайным, что высшего накала эта идея достигла в стране Нибелунгов. В свое время мне довелось ознакомиться с некоторыми документами из нацистских архивов. Немало удивила меня фигура Гиммлера, знаменитого палача, который двадцати шести лет отроду поучил звание рейхсфюрера СС. Так вот, было он аккуратный и скромный в семейной жизни человек, романтик почвы и чистоты крови, всей душой - если у него была душа - ненавидевший города, эти источники грязи и всяческого гниения. И отличался этот глава эсэсовского ордена большой впечатлительностью. В августе 1942 года в Минске он оказался свидетелем массового расстрела евреев - и чуть было не свалился в обморок, после чего распорядился детей и женщин ни в коем случае не расстреливать, а просто заталкивать в газовые камеры. Так вот основой арийской немецкой нации Гиммлер считал крестьян с их природной чистотой, незамутненной душой, близостью к глубинным тайнам и святыням мира. Он мечтал об уничтожении технической цивилизации, толковал о возвращении к земле, к почве, к расово чистой крестьянской общине. Идеал ему виделся в далеком прошлом, в прекрасных буколических временах Генриха Птицелова, когда крестьяне возделывали землю, а их император сам был образцом "благородного крестьянина". И уж конечно Гиммлер обожал замки. Он восстанавливал старые и строил новые - в "святых местах", разумеется.