Валерий Генкин – Завещание беглеца (страница 13)

     Николай молчал.

     - Ты,  Коля,  видишь  выход  из  экологического  тупика  в   разработке всеобъемлющей программы защиты среды.  Это  пустые  слова.  Все  сведется  к установлению  норм  отстрела  кабанов,  пересмотру  стандартов  на   выбросы токсичных веществ в  атмосферу  и  Мировой  океан  и  переселению  уцелевших носорогов в заповедники. А ведь дело не в  очистных  сооружениях  и  посадке лесов - необходимо изменить саму общественную  психологию  человека.  Только так можно вывести этот вид из класса суперпаразитов.

     - И как это сделать? - спросил Николай.

     - Точного плана у меня нет.  Наиболее  вероятный  путь  -  генетическое вмешательство. Может быть  -  гипнотическая  перестройка  сознания.  Я  буду думать об этом.

     - Ты считаешь, что человечество в целом поражено эгоизмом. Судишь  нас. Но разве ты не видишь,  что  человек  поставлен  над  другими  видами  ходом эволюции?

     - А ты не понимаешь, что эта позиция "над" развращает самого  человека? От массового забоя животных до массовых убийств во  время  войны  один  шаг. Психика уже  подготовлена.  Язык  породил  жуткие  штампы  -  "живая  сила", например. Почитай газеты середины прошлого века: "потери противника в  живой силе составили двести тысяч" - расхожая фраза времен второй  мировой  войны. Убивают не человека с бессмертной душой, не венец творения - то все  выдумки Толстого и Шекспира. Уничтожают живую силу.

     Огорченный  последним  разговором  с  Тимом,  Николай  в  девятом  часу отправился к Эдвардсу. "Хорошо, что скоро возвращается Кройф,  -  думал  он, устраиваясь на своем любимом  месте  у  окна.  -  Может  быть,  ему  удастся отвратить Тима от мысли спасти человечество от самого себя.  Идея  спасения, исходящая от автомата! Да какой же он автомат? Это личность с  убежденностью Иисуса Христа. Он, пожалуй, и, распять бы  себя  дал  с  радостью".  Николай отодвинул тарелку.

     - Тебе не понравился бифштекс, Ник?

     - Он великолепен, Мэг, как всегда. Но я не могу есть, когда на меня так смотрят.

     - Кто на тебя смотрит?

     - Ласковый теленок с мохнатым завитком - как раз между рожками.

     Когда после прогулки и жарких разговоров о стоиках  и  киниках  Николай предложил Мэг заглянуть к нему  на  чашку  кофе,  она  неожиданно  для  него согласилась с очаровательной легкостью.  В  полупустой  чистой  комнате  они уселись за стол. Николай  достал  из  холодильника  бутылку  из  привезенных запасов.

     - Глоток русской водки?

     - Идет, - сказала Мэг. - Никогда не пробовала.

     Накануне Николай купил в сувенирной лавке пробку-краник, смысла которой не понимал, но которая придавала любой, даже самой  невзрачной  бутылке  вид солидный и загадочный. Надев пробку на горлышко, он разлил водку. Для  пущей важности бросил в стаканы по куску льда. Еды у него не было вовсе  -  только коробка московских конфет. Мэг и  бровью  не  повела.  Они  пили  маленькими глотками, и Николай вовсе не собирался объяснять гостье,  как  принято  пить водку у него на родине. По лицу девушки было видно, что водка ей  по  вкусу. Называлась водка "Иван Иваныч", на этикетке красовался  плечистый  бородатый мужик в поддевке, а за  ним  -  пейзаж:  река  с  окунувшимся  серпом  луны, вытащенная на  берег  лодка  и  храм,  слегка  мерцающий  куполами.  Николай принялся сочинять что-то про эту реку и про этот  храм,  почему-то  вспомнил татаро-монгольское нашествие, шатры Золотой Орды, баскаков, ярлыки - грамоты ордынских ханов. Мэг ничего  об  этом  не  ведала,  а  когда  речь  зашла  о Наполеоне, выяснилось, что неплохо изучившая Аристотеля  девушка  впервые  в своей жизни слышит о походе французов на Москву. "И чему только вас  учат  в ваших университетах", - бурчал Николай. Но Мэг не выглядела смущенной. На ее лице было ясно написано - всего знать невозможно, да и не  нужно.  Не  знала она ничего и о русской поэзии, и  Николай  прочитал  ей  нараспев  по-русски несколько своих любимых стихотворений из классики и тут же вольно  переложил их на английский, усиливая этот торопливый  верлибр  эмоциональным  нажимом. Особенное впечатление  произвело  на  американку  стихотворение  Маяковского "Хорошее отношение к лошадям". Николай  заметил  ее  реакцию,  когда  читал: "Били копыта, пели будто: Гриб.  Грабь.  Гроб.  Груб.  Ветром  опита,  льдом обута, улица скользила. Лошадь на круп грохнулась..." А когда рассказывал ей про упавшую на старинной московской улице старую лошадь, и  как  все  вокруг смеялись, и только поэт - один в целом  мире  -  пожалел  конягу,  по  морде которой катились огромные капли слез, - у самой Мэг заблестели глаза.  Потом разговор перекинулся на  музыку,  и  Мэг  пообещала  выучить  Николая  самым популярным местным танцам. Он извлек из компьютера какую-то старую  мелодию, подхватил девушку за талию и сказал:

     - А пока напомню тебе, как танцуют танго.

     Танец продолжался недолго. Он посадил Мэг на край своей постели,  нашел губами ее рот. Не встретив  сопротивления,  мгновенно  осмелел  и  дал  волю рукам. Когда под дымчатыми колготками  он  ощутил  чуть  влажную  кожу,  Мэг крепко сжала его обнаглевшую руку и отвела в сторону.

     - Что? - растерянно пробормотал Николай. - Почему?

     - Я полагаю, мы недостаточно хорошо  знакомы  для  таких  отношений,  - вполне серьезно ответила Мэг.

     Во вторник утром Глен сказал Николаю:

     - Ты знаешь, в Ноксвилл приехал Ахматов. Сегодня в три он читает у  нас лекцию. Его зазвал Майкл Шилин.

     - Ахматов? - обрадовался Николай. Он немного  знал  Сергея  Васильевича Ахматова - историка,  географа  и  палеоэколога,  оригинальнейшего  ученого, привлекавшего внимание своими  неожиданными,  парадоксальными  построениями. Правда, по  мнению  иных  дотошных  критиков,  выводы  его  были  не  всегда достаточно аргументированы. Каждая работа Ахматова, о чем бы он ни писал - о гуннах или хазарах, о шаншунах или кянах, о тибетских царях Намри и  Сонцэне или о  роли  психической  энергии  в  становлении  народностей,  -  поражала насыщенностью деталями  и  исторической  достоверностью  и,  вместе  с  тем, вызывала, просто не могла не вызывать, горячие споры.

     - Как же он попал в Ноксвилл? - спросил Николай.

     - Он читал курс в Сан-Франциско по приглашению тамошнего  университета. Его встретил Шилин, заговорил, уговорил, взял под руку, посадил в самолет  и доставил сюда. Специально для нашего семинара. Тема  -  что-то  об  экологии древних. Пойдешь?

     - Спрашиваешь! А нельзя ли, чтобы Тим послушал эту лекцию?

     - Само собой. Не только Тим, но и Клара, и Пит. Обычно, мы даем им  всю информацию из зала, кроме случаев, когда обсуждаем их самих.

     После  обеда  Николай,  пристроившись  во  вращающемся  кресле,  лениво пролистывал биохимические журналы. Без десяти три он поднял голову и  увидел в окно Ахматова - пожилого  человека  плотного  сложения  с  живым,  немного хитрым взглядом. Нос с тонкой горбинкой напоминал его  знаменитую  прабабку. Он шел по солнечной стороне  двора  в  сопровождении  долговязого  Шилина  и каких-то  молодых  людей,  кажется,  местных  аспирантов.  Шилин  непрерывно говорил, Ахматов отвечал короткими репликами.

     Николай встал, отбросил журнал, сбежал по лестнице  и  вышел  навстречу группе. Ахматов узнал его, сделал приветственный жест, но поговорить  им  не пришлось. Двор возле конференц-зала заполнился людьми. Николай  огляделся  в попытке увидеть Мэг: он звонил в город и пригласил ее на  лекцию.  Не  найдя ее, он постоял еще минуты три и с последними людскими ручейками вошел в зал.

     Прямо перед Добринским, севшим во втором ряду,  оказался  Майкл  Шилин, известный на весь Ноксвилл  чудак  и  экологический  экстремист.  Он  сурово прорицал грядущую гибель живой природы  из-за  неразумных  деяний  человека, набатно  призывал  всех  мыслимых  союзников  на  экологические   баррикады, предавал анафеме враждебные природе науку и технику, что, впрочем, не мешало ему самому потихоньку заниматься этой самой наукой. Призывы  и  лозунги  его были путаны, так что многие не принимали  его  всерьез,  хотя  и  продолжали относиться к нему с приязнью.

     Шилин был возбужден. Он гордился тем, что привез в  Ноксвилл  Ахматова, предстоящее выступление которого рассматривал  как  триумф  своих  идей.  Он непрерывно озирался и, увидев очередное знакомое лицо, по-детски радовался.

     Заместитель Бодкина Роберт Гил,  седой  загорелый  южанин,  минут  пять изысканно расточал комплименты в адрес Ахматова,  а  затем  предоставил  ему слово. Сергей Васильевич встал и пошел, однако не к трибуне, где  голубым  и красным отсверкивал стакан воды, а на авансцену. Там он остановился у самого края и, слегка раскачиваясь с носка на пятку, начал свой рассказ.

     Николай на секунду обернулся и увидел Мэг. Она сидела в  середине  зала между Диком Гленом и Сэлли. На мгновение глаза Николая и Мэг встретились. Он быстро повернулся к сцене, чувствуя как начинают гореть щеки.

     - Древние  люди,  -  говорил  Ахматов,  -  одухотворяли  всю   природу, растворяли  в  ее  бескрайнем  величии  божественное   начало.   Не   только грандиозные явления неба, но и простые близлежащие объекты - дерево, камень, ручей - имели свою душу и своего духа-хранителя. Прежде чем  срубить  дерево или запрудить ручей, наивные первожители пытались задобрить соответствующего духа,  уговаривали  его,  приносили  жертвы.   Такой   взгляд   приводил   к осторожно-почтительному отношению первобытного человека  к  природе.  Прошли века. Уверовав в  единого  Бога  и  назвав  себя  венцом  творения,  человек возвысился над природой и духовно оторвался от нее. Согласно новой доктрине, зародившейся в так называемой "земле обетованной", Бог  создал  природу  для блага человека. Ни одна вещь или тварь не имеет иного предназначения, помимо служения человеку. Освобожденная  от  Божественной  души  природа  предстала перед его  взором  мертвым  развалом  камней,  малоценной  косной  материей, лишенной внутреннего смысла, но призванной принять на себя удар  хитроумного потребителя, ее хозяина и господина, сверхприродного  существа  -  человека. Хитроумие его воплотилось, как известно, в  развитые  за  двадцать  столетий гигантские силы науки  и  техники,  но  это,  как  утверждают  некоторые,  - бесовские силы, управлять которыми мы не умеем.