Валерий Генкин – Завещание беглеца (страница 14)

     Майкл Шилин заерзал и повернул к залу крупную голову с  жидким  маревом светлых волос. Глаза его торжествующе блестели.

     - Сколько раз уже, - говорил Ахматов, - рисовали  нам  кошмарный  образ изрытого стальными  зубьями,  засыпанного  ядовитыми  порошками,  опутанного проволокой земного шара.  И  если  всерьез  принять  эту  тревожную  картину близкого будущего нашей планеты... да, уже почти настоящего,  -  откликнулся он на реплику из зала, - то нетрудно понять тех, кто требует отбросить прочь колдовские силы  техники,  умерить  самоубийственные  темпы  технологической цивилизации и, пока еще не поздно, вернуться в старый добрый  патриархальный мир землепашца с сохой и великим философским почтением ко всему сущему.

     Шилин в возбуждении приподнялся с кресла. Ахматов внимательно посмотрел на него, пригладил прямые, зачесанные набок волосы и ровным тоном, отчетливо произнося каждое слово, продолжал:

     - Мировой символ дерзновенной силы человеческой - Прометей  не  всегда, оказывается,  почитался  как  герой.  Впрочем,  для  древних   этот   символ преобразования мира не был даже человеком, для них он из сонма  богов.  Лишь много столетий спустя, в культурной традиции эпохи, рассматривающей  природу как гигантский механизм, а материю - только как технический материал  труда, Прометей лишается ореола божественности и  становится  героем-человеком.  Но вот на наших глазах  расшатываются  последние  интеллектуальные  устои  этой уходящей эпохи, по всем швам трещит некогда величественная идея  человека  - господина вселенной, завоевателя, покорителя природы. И на гребне этой ломки во множестве возникают новые трактовки,  изображающие  Прометея  то  в  виде авантюриста, подсунувшего детям спички, то в виде злодея-искусителя, эдакого античного Мефистофеля. Эта переоценка является как бы исходным  рубежом  для атаки, и вот мы уже читаем статьи - бунтарские или  же  псевдобунтарские,  - где мировыми злодеями названы Бэкон, Декарт, Галилей, Ньютон. Есть  ли  хоть крупица истины в этом радикальном пересмотре? Не ответив на этот болезненный вопрос, мы, подобно стреноженному коню, не сможем двинуться дальше. А сердце по-прежнему алчет стремительного бега.

     Лектор перевел дух.

     Когда Тони появился в нью-йоркском аэропорту Ла-Гардиа, его уже  ждали. А получив известие, что О'Хара вылетает в Ноксвилл,  Флойд  отправился  туда же. Оставалось выяснить, к кому  приехал  Красавчик.  Но  тот  уже  два  дня болтался по городу или сидел в своем номере. Никаких контактов.  Во  вторник вечером инспектор выслушал агента, следившего в тот день за Красавчиком.

     - В 10.15 О'Хара вышел из гостиницы и около часа гулял по набережной. В 11.10 пил сок из автомата напротив стоянки. К нему подошел  негр  в  красных шортах и показал на выпавшую у Тони бумажку, - агент положил  перед  Флойдом снимок. - Потом Красавчик провел два часа на пляже, выкупался и  вернулся  в город. Заглянув в бар Ай-Кью, выпил вермута, но ни с кем не говорил. В 14.20 он вошел в салон Гудвина,  через  пятнадцать  минут  вышел  и  отправился  к Эдварсу, где пообедал. За соседним столиком сидел некий  работник  биоцентра Николай Добринский, - вторая фотография легла на стол Флойда.

     - Эмигрант? - спросил инспектор.

     - Нет, приглашенный сотрудник. Из России.

     - Они говорили? - спросил инспектор, вертя перед собой снимки.

     - Перебросились несколькими словами, после чего Добринский ушел.

     - Хорошо, дальше. - Флойд сделал пометку в настольном блокноте.

     - Около получаса он просто сидел на скамейке напротив  игорного  салона Ромеро. Потом вошел, сунул несколько монет в автомат, проиграл и  отправился в гостиницу. В холле купил газеты и поднялся к себе. До семи  из  номера  не выходил, а в семь я сдал дежурство.

     Флойд молча вертел фотографии. Потом забормотал:

     - Пляж, Ай-Кью, Гудвин, Ромеро... Хорош  наборец...  Ладно,  вы  можете идти. Агент был уже у дверей, когда Флойд воскликнул:

     - Пайк бы это заметил!

     - Что вы сказали, сэр?

     Инспектор  подбежал  к  нему  и,  вытягиваясь  на  цыпочках,  приблизил блестящие глаза к подбородку полицейского агента.

     - Какие виски у Тони?

     - То есть?

     - Я спрашиваю, какие у него виски? Прямые, косые?

     - Н-не знаю, сэр.

     - Плохо. Тони провел четверть часа у Гудвина, а вы не обратили внимания на его виски. А ну-ка идите сюда.

     Они вернулись к столу, и Флойд сунул агенту снимки.

     - Сравните эти фотографии. У вас не возникает недоумения?

     - Недоумения? Нет, сэр. Вот О'Хара у автомата пьет  сок.  Рядом  с  ним негр. А здесь он у Эдвардса, разговаривает с Добринским.

     - Редкий по глубине анализ фотоснимков. Не вы ли сказали, что  пил  сок Красавчик до парикмахерской, а обедал - после?

     - Да, сэр.

     - А что же он делал у Гудвина, если его лохмы  и  щетина  абсолютно  не изменились?

     - Действительно, что он там мог  делать?  -  пробормотал  агент.  Флойд смотрел на него с восхищением:

     - Вы очень устали, дружище. Идите, - инспектор схватился за телефон.  - Пайк? Молодец, что позвонил. Будь  здесь  завтра  утром.  Никаких  но...  До пятницы еще далеко. Кукушкин ручей подождет.

     - Кстати о спичках. - Голос Ахматова приобрел ироническую интонацию.  - Не в том  только  дело,  что  ныне  человек  термоядерным  огнем,  правнуком прометеевского, в мгновение ока может  спалить  земной  шар.  Спички  всегда требовали осторожности. Уже в седой древности люди,  овладев  огнем,  начали подпаливать  планету.  Во  времена  подсечно-огневого   земледелия   человек сознательно устраивал лесные пожары, чтобы расчистить  место  для  пахоты  и удобрить почву золой. Через несколько лет он покидал ставшие негодными земли и уходил, чтобы жечь другие леса. В результате  уже  на  заре  истории  была сожжена чуть ли не половина всех лесов на земле.

     Действительные масштабы вмешательства  древнего  человека  в  природные процессы оказались куда значительней, нежели мы думали раньше. Теперь  стало ясно, что практически все гигантские пустыни современности -  Сахара,  Гоби, Такла-Макан, множество малых пустынь, обширные  районы  истощенных,  мертвых земель -  все  это  следы  деятельности  древних  земледельцев,  скотоводов, ирригаторов.

     Помните поговорку: козы съели Оттоманскую империю? Несколько лет  назад случилось мне путешествовать по горам Анатолии, и я  был  поражен  бедностью растительности в этих краях. На каменистых, до предела  разрушенных  эрозией склонах еще заметны следы бывших террас. Лет триста тому назад  здесь  росли виноградники, масличные и фиговые сады, может быть,  существовали  плантации овощных культур. Перед глазами, как мираж, встает картина отрадного  буйства живой природы. Но увы! Ныне это голая пустыня. Кое-где между  скалами  можно еще заметить  крохотные  островки  плодородной  почвы,  в  которой  пытается укорениться тощее деревце. Но рано или поздно его заметит  острый  и  жадный глаз горного козла. Ни одному растению не выжить на  этой  печальной  земле. Поневоле приходит в голову, что образ дьявола в виде черного рогатого  козла родился там - в умирающих землях Ближнего Востока.

     - У нас под боком есть нечто подобное, - произнес  с  председательского места Роберт Гил и широко повел рукой в сторону окон, за прикрытыми стеклами которых вдали мирно желтела Скана.

     - О  вашей  пустыне  чуть  позже,  -   отозвался   Ахматов.   -   Итак, необъявленная война человека с природой началась  давно.  Много  позже,  уже задним числом  эта  война  была  объявлена  Фрэнсисом  Бэконом,  который  во всеуслышание сказал о необходимости увеличить власть человека  над  природой до таких пределов, когда все станет для него возможным. И сейчас  живет  эта формула в разных обличьях. Может быть, помните? "Мы не можем ждать  милостей от природы..."

     Но для настоящей войны нужна техника. И  техника  появилась.  Именно  в семнадцатом веке был открыт ящик Пандоры, техника соединилась  с  наукой,  и обозначилось тотальное наступление человека на природную среду.  Какие  цели преследовал он в этой войне? На что расходовал изобретательский свой талант?

     Ахматов умолк на мгновение, потом продолжал негромким голосом:

     - Сегодня утром я проходил по  холлу  гостиницы,  где  стоят  игральные автоматы - яркие, заманчивые шкафы. Глянул я на это чудо инженерной мысли  - говорю без иронии, ибо с  инженерной  точки  зрения  эти  однорукие  бандиты прекрасны - и вспомнил, как отозвался Платон о  Дедале,  легендарном  творце хитроумных аппаратов. Людей типа Дедала, то есть создателей орудий и  машин, Платон  относил  к  низшей  категории.  Античные  мыслители   созерцательное размышление ставили куда выше практического, технического  мышления.  Ученые как чумы боялись разговоров о пользе их открытий и  неустанно  подчеркивали, что занимаются наукой "как подобает свободному человеку" - для  развлечения. Даже  мифология  не  жаловала  техников:  олимпийцы  без  особого   почтения относились к хромому патрону ремесленников - Гефесту.

     Ясно, что такие идеи были рождены обществом,  которое  могло  позволить себе развлекаться, пока на полях трудились рабы. История повторяется.  Через две с половиной тысячи лет люди снова получили в  свое  распоряжение  рабов. Это кибернетические аппараты. И вот  я  думаю,  не  потому  ли  мы  начинаем рассуждать как новоявленные Платоны?