Валерий Фарин – Вирусные рассказы. Благие намерения (страница 4)

Стадия III (манифестная, фаза «хищник»): полная утрата социальных тормозов, отсутствие страха, агрессия, каннибализм. При этом по большей части сохраняются когнитивные функции: память, узнавание, способность к краткосрочному планированию и использованию простых орудий. Результаты собраны на основании поведения приматов. При заражении человека остается вопрос уровня сохраненных когнитивных возможностей.

У меня похолодели пальцы. Они не просто тупые кусаки, как при бешенстве. Они умные.

Стадия IV (терминальная, период уточняется): постепенное истощение организма, нарушение координации, возможна смерть от полиорганной недостаточности.

Прогноз обратимости: на стадии III и выше – необратимо. Вирус не просто блокирует нейронные связи, а вызывает их физическую деградацию в отсутствие стимуляции. Даже при элиминации вируса восстановление утраченных структур невозможно. Личность погибает, тело продолжает существовать, управляемое примитивными инстинктами.

Я закрыла папку и посмотрела в окно. За тонированным стеклом проплывали живописные луга. Все, кто был за окном, не знали, что в папке у меня на коленях лежит конец этой жизни.

– Это не просто оружие, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это катастрофа. Если он вырвется…

– Именно поэтому мы строим лабораторию по стандартам BSL-4. – Штанге смотрел на меня спокойно, будто речь шла о рядовом проекте.

– Я не уверена, что даже в лаборатории уровня BSL-4 возможно изучение подобного. Я в целом сомневаюсь в целесообразности попыток рекомбинации подобного штамма. В здравомыслии самой идеи пытаться использовать ЭТО в любом виде. Учитывая его размер и сложность…

– Понимаю. Действительно понимаю, мне самому стало от этого не по себе, когда я разобрался детальнее, но…, – он сделал паузу, – именно поэтому нам нужен кто-то, кто будет думать о таких вещах. Рихтер талантлив, но он… увлёкся. Ему нужен противовес.

Я молчала, переваривая услышанное.

– Фрау Вебер, – Штанге наклонился ближе, – я не буду вам врать. Проект страшный. Но если не мы, это сделают другие. Китай уже работает над чем-то подобным, Африканский Блок тоже не дремлет. Вопрос не в том, будет ли создано подобное биологическое оружие. Вопрос в том, кто его создаст и как будет контролировать.

– И вы хотите, чтобы я контролировала?

– Я хочу, чтобы вы помогли нам не потерять контроль.

Машина въехала в ворота, и впереди замаячили корпуса нового комплекса – серые, угловатые, без единого окна на нижних этажах.

– Мы почти на месте, – сказал Штанге. – Рихтер ждёт вас. Он очень настаивал на разговоре. Говорит, что только вы сможете понять.

– Понять что?

– Нам он объяснить так и не смог.

Машина остановилась.

– Фрау Вебер, – Штанге открыл дверцу, – добро пожаловать в проект «Морж».

Комплекс встречал тишиной и стерильностью. После того как машина остановилась, Штанге проводил меня до первого КПП, где передал с рук на руки двум сотрудникам внутренней охраны. Дальше начался бесконечный лабиринт процедур, через которые должен пройти каждый, кто входит в зону BSL-4.

Сначала – сменный блок. Мою одежду упаковали в герметичный пакет, выдали взамен тонкий хлопковый комбинезон и носки. Личные вещи, включая кольцо-коммуникатор, пришлось оставить в индивидуальном шкафчике с биометрическим замком. Я почувствовала странную пустоту без привычной тяжести на пальце – словно отрезали один из каналов связи с внешним миром.

Дальше – душевая. Десять минут под горячей водой с антибактериальным мылом, потом автоматическая сушка, потом – первый слой защиты: стерильный хирургический костюм, плотно облегающий тело, с впитанными в ткань наночастицами серебра. Поверх него – второй слой: мягкий неопреновый комбинезон с системой охлаждения. И только потом – сам скафандр.

Я надевала такие раньше, ещё в институте, но там были тренировочные образцы, облегчённые версии. Здесь же – настоящие костюмы автономного жизнеобеспечения, с массивным ранцем на спине, с герметичными перчатками, с прозрачным шлемом, в котором сразу же стал подаваться воздух с лёгким привкусом пластика. Система связи щёлкнула в ушах, и чей-то голос проверил:

– Фрау Вебер, вы меня слышите?

– Да, слышу.

– Отлично. Проходите в шлюзовую камеру. Доктор Рихтер встретит вас в чистой зоне.

Шлюз оказался длинным коридором с герметичными дверями с обеих сторон. Когда первая дверь закрылась за моей спиной, автоматика запустила цикл деконтаминации: ультрафиолет, потом распылённый дезинфектор, потом обдув. Я стояла посреди этого ада, глядя на собственное отражение в зеркальной поверхности внутренней двери, и думала о том, что где-то здесь, за этими стенами, находится вирус, способный превратить живое существо в чудовище.

Внутренняя дверь открылась.

Клаус ждал меня в тамбуре. В таком же скафандре, с таким же шлемом, но я узнала бы его где угодно – по сутуловатой фигуре, по манере держать руки в карманах комбинезона. Он стоял, прислонившись к стене, и когда я вошла, резко выпрямился.

– Хельга. – Его голос в наушниках звучал глухо, с непривычной хрипотцой. – Ты пришла. Я знал, что ты придёшь.

– Клаус. – Я подошла ближе, вглядываясь в его лицо сквозь пластик шлема. – Ты выглядишь ужасно.

Он действительно выглядел ужасно. Под глазами залегли тени, щёки ввалились, на подбородке пробивалась трёхдневная щетина – в стерильной зоне это казалось дикостью. Но главное было в глазах: они лихорадочно блестели, и в них застыло что-то, чему я не сразу нашла название.

Страх.

Клаус, который всегда был спокойным, рассудительным, слегка флегматичным Клаус, с которым я шесть лет работала бок о бок, – сейчас он был напуган до полусмерти.

– Пойдём, – сказал он вместо ответа. – Пойдём ко мне в кабинет. Там поговорим.

Он двинулся по коридору, и я пошла следом, отмечая про себя детали: лабораторные отсеки за стеклянными перегородками, ряды центрифуг и инкубаторов, автоматические манипуляторы, тянущиеся к пробиркам. Несколько человек в таких же скафандрах мелькнули в боковых проходах, провожая нас взглядами. Комплекс выглядел новым, пахло пластиком и герметиком, где-то ещё не сняли защитную плёнку с поручней.

Кабинет Клауса оказался маленькой комнатушкой с голографическим экраном, парой кресел и столом, заваленным распечатками. Я опустилась в кресло, чувствуя, как скафандр давит на плечи.

– Ну? – спросила я. – Рассказывай.

Клаус сел напротив, сцепил пальцы в замок.

– Ты ознакомилась с материалами?

– Да. То, что я прочитала в машине, – это… – я подбирала слово, – впечатляет. И пугает.

– Пугает, – эхом отозвался он. – Это правильно. Это должно пугать. Хельга, я напортачил. Сильно напортачил.

– Ты о чём?

Он поднял на меня глаза – и в них плескалась такая мука, что мне стало не по себе.

– Ты помнишь, когда я ушёл? В феврале?

– Девятнадцатое февраля, – машинально ответила я. Этот день врезался в память.

– Три месяца. Всего три месяца. – Он покачал головой. – А кажется – вечность. Штанге сказал тебе, почему я тебя позвал?

– Сказал, что ты хотел поговорить только со мной, возможно, не справляешься.

– Не справляюсь? – Клаус горько усмехнулся. – Я справляюсь. С работой я справляюсь отлично. Мы продвинулись дальше, чем я мог надеяться. Вирус стабилен, предсказуем, его поведение в клеточных культурах – идеально. Но когда мы уже провели тесты на приматах, и результаты…

– Клаус, – перебила я, – ты хочешь сказать, что за три месяца вы дошли до тестов на приматах? Это безумие! Обычный цикл исследований занимает…

– У нас нет обычного цикла. – Он резко оборвал меня. – У нас война и приказы сверху. Штанге требовал результатов, и я их давал. Но дело не в этом. Хельга, я позвал тебя не потому, что не справляюсь. Я позвал тебя, потому что… потому что есть кое-что, о чём я никому не говорил.

Он замолчал, и в тишине я слышала только собственное дыхание в скафандре.

– Клаус, о чём ты?

– У нас есть заражённый, – выдохнул он. – Человек в стадии «Хищник».

Я замерла.

– Что значит – заражённый? Ты проводил испытания на людях? Клаус, ты…

– Да хватит! Я знаю, что не должен был так торопиться! А если ты про то, что он живой человек с правами, то мне плевать. Это захваченный дезертир из армии Африканского Блока. Ты знаешь, что они устраивали на ничейной полосе? У меня волосы шевелились, когда я читал досье. – Он почти выкрикнул это и следом, будто сказав самое тяжёлое, резко успокоился. – Две недели назад казалось, что на приматах наблюдаемый эффект уже ясен и можно переходить дальше.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное.

– Инкубационный период, – машинально сказала я. – Семь-девять дней.

– Да. Мы ждали. Через первые три дня «объект» – было видно, несмотря на всё то, что Клаус здесь творит, слово «подопытный» было слишком для него – стал… другим.

– Каким?

– Спокойным. Слишком спокойным. Мы проверяли: включали сирену, имитировали пожар, даже стреляли холостыми в соседнем помещении. Ноль реакции. И он постоянно хотел есть. Абсолютно любая еда и любые сочетания его устраивали, религиозные догматы его уже не ограничивали.

У меня пересохло во рту.

– А дальше?

– А дальше – ничего. – Клаус развёл руками. – Даже спустя девять дней он не превратился в агрессивного монстра. Не бросался на стекло. Не пытался никого убить. Он просто сидел в своей камере, смотрел телевизор, читал книги, разговаривал с нами. Понимаешь? Он разговаривал! Приматы деградировали значительно быстрее и были постоянно возбуждены, здесь же этого нет!