Валерий Фарин – Вирусные рассказы. Благие намерения (страница 5)

– О чём вы разговаривали?

– Обо всём. О погоде, о футболе, о его невесте. Он помнит свою жизнь. Помнит имя, фамилию, дату рождения. Помнит, что пошёл в армию, вдохновляясь старшим братом. Помнит, как заразился. И при этом – полное отсутствие страха. Эмпатия… с ней сложнее. Он не проявлял агрессии, но и не проявлял особых чувств к тем, кто с ним общался. Как будто смотрит на людей сквозь толщу воды.

Я сидела, пытаясь осознать услышанное.

– Клаус, ты понимаешь, что это значит? Если у него сохранились когнитивные функции…

– Понимаю. – Он кивнул. – Это значит, что вирус не уничтожает личность. Он её кромсает. Где-то глубоко внутри человек остаётся человеком. Просто не может достучаться до своих эмоций. Не может бояться. Не может любить. Но может полноценно думать, краткосрочно планировать.

– И военные знают?

– Нет. – Клаус покачал головой. – Только я. И Штанге. Штанге знает, что есть заражённый, но я не говорил ему о когнитивных функциях. Сказал, что объект в стабильном состоянии, но агрессии не проявляет. Если они узнают, что человек остаётся разумным… Хельга, они потребуют форсировать разработку. Они захотят использовать это немедленно. А я и так быстро шёл. Слишком быстро. Я перепрыгнул через все мыслимые стадии, сократил испытания на животных до минимума, и вот результат – живой человек с вирусом в крови, который сидит в камере, и абсолютно неясно, что у него в голове.

Он замолчал, и в динамиках повисла тяжёлая тишина.

– Клаус, – сказала я наконец, – ты идиот. Ты понимаешь это? Ты – кретин.

– Понимаю.

– Ты подверг риску всех. Весь комплекс. Весь проект. Если вирус мутирует, если он передастся дальше, ты хоть представляешь, что может быть?

– Я знаю! – Он так резко изменился в лице, что я отпрянула. – Я всё знаю, Хельга! Я каждую ночь не сплю, думаю об этом. Но я не могу его убить и сделать вид, что ничего не было. Он человек. Он разговаривает со мной. Он спрашивает, как дела у моей кошки. Он… он нормальный, понимаешь? Почти нормальный.

– Почти?

– Есть одна проблема. – Клаус отвёл взгляд. – Это именно то, что изменилось два дня назад. Когда ему дают сырое мясо, он… меняется.

– Меняется? Как?

– Теряет контроль. Всего на несколько минут, но – полностью. Глаза стекленеют, он перестаёт реагировать на голос, начинает жадно есть, рычать, бросаться на стекло. А потом – приходит в себя. И не помнит, что с ним было. Или делает вид, что не помнит.

Я смотрела на него, и внутри медленно закипала злость.

– Ты проводил с ним эксперименты? Кормил его мясом?

– Не эксперименты. – Клаус будто сжался. – Он сам попросил, это было под конец второй стадии, судя по всему. Сказал, что голоден. Мы дали ему варёное мясо с овощами – он не стал есть, хотя до этого таких проблем не было ни разу. Отодвинул тарелку и сказал: «Дайте сырого». Я разрешил. Один раз. Хотел посмотреть, что будет. И… это было страшно.

– Страшно. – Я встала, чувствуя, как скафандр сковывает движения. – Клаус, ты хоть понимаешь, во что ввязался? Ты создал монстра. Не вирус – ты создал ситуацию, в которой этот вирус ведёт себя непрогнозируемо. И теперь зовёшь меня, чтобы я помогла тебе замести следы?

– Нет! – Он тоже вскочил. – Я позвал тебя, потому что ты единственная, кто понимает проблему и способна размышлять здраво. Потому что ты видела мою лабораторию, ты знаешь, как я работаю, ты… ты честная, Хельга. Ты скажешь мне, если я сошёл с ума. Ты скажешь, как быть.

Я долго смотрела на него. На этого человека, которого знала шесть лет. Который играл с моей дочерью, который приносил мне кофе, когда я засиживалась допоздна. И который сейчас стоял передо мной, раздавленный грузом собственных решений.

– Отведи меня к нему, – сказала я.

– Что?

– К заражённому. Я хочу увидеть его своими глазами.

Клаус колебался секунду, потом кивнул.

– Хорошо. Но предупреждаю: это зрелище не для слабонервных.

– Ты серьёзно, Клаус? Я здесь из-за тебя и должна всё увидеть своими глазами.

Он повёл меня по коридорам, в самое сердце комплекса. Мы прошли несколько уровней контроля, каждый раз сканируя биометрию, каждый раз дожидаясь подтверждения от автоматики. Наконец мы оказались перед массивной дверью с табличкой «Блок изоляции №1».

– Он там, – сказал Клаус. – Мы оборудовали для него отдельный отсек. Полная изоляция, отрицательное давление, всё по протоколу.

– Он знает, что заражён?

– Знает. Мы сказали ему в первый же день. Он отнёсся… спокойно.

Я поморщилась.

– Открывай.

Внутри блок изоляции оказался небольшим помещением с толстым стеклом во всю стену. За стеклом была камера – примерно три на три метра, с кроватью, столом, стулом и отдельным санузлом. На стене висел голографический экран, на столе лежали книги.

В кресле, спиной к стеклу, сидел человек.

– Мохаммед Али Хасан, – тихо сказал Клаус. – Двадцать три года. В прошлом студент-радиотехник. Позже вступил в войска по примеру старшего брата.

– Повернись, – скомандовал он в микрофон.

Человек медленно обернулся.

На вид – обычный молодой парень. Тёмные волосы, карие глаза, слегка отросшая небритость. На нём была серая роба, но держался он свободно, даже расслабленно. Увидев нас, он улыбнулся.

– Доктор Рихтер! Снова пришли? А это кто с вами? – Он прищурился, вглядываясь в стекло. – О, женщина. Красивая. Тоже учёный?

– Фрау доктор Вебер, – ответил Клаус. – Моя коллега. Она хочет задать тебе несколько вопросов.

– Валяйте. – Мохаммед откинулся на спинку кресла. – Мне всё равно больше заняться нечем. Книги я никогда не любил, программы у вас все какие-то заумные по телевизору, так что тоже не нравится. Хорошо хоть вы приходите, развлекаете.

Я шагнула ближе к стеклу.

– Ты помнишь, как оказался здесь?

– Конечно. – Он кивнул. – Был пойман во время одного из рейдов, потом был в лагере военнопленных. Позже перевели сюда.

– И как ты себя чувствуешь?

– Нормально. – Он пожал плечами. – Даже лучше, чем раньше. Знаете, раньше я всё время чего-то боялся. Преподавателей боялся, потом во время войны боялся, за здоровье переживал. А теперь – ничего не боюсь. Спокойно так. Хорошо.

– А голод?

Лицо на мгновение изменилось. Совсем чуть-чуть – но я заметила, как дёрнулся уголок рта.

– Голод есть, – признал он. – Иногда сильный. Особенно когда… ну, когда мясо рядом.

– Любое мясо?

– Сырое. – Он облизнулся. – Варёное не хочу, пробовал. А сырое… пахнет так… вкусно. Прямо тянет.

– И что ты делаешь, когда чувствуешь этот голод?

Мохаммед помолчал.

– Терплю, – сказал он наконец. – Стараюсь терпеть. Доктор Рихтер приносит иногда, понемногу. Говорит, что нельзя много, вредно. Но я прошу. Не могу не просить.

Я обернулась к Клаусу.

– Он опасен?

– Не знаю, – честно ответил тот. – Когда не ест сырое – кажется, что нет. Совершенно адекватен. Разговаривает, шутит, даже сам готов помогать и отвечать, но когда видит мясо…

– Покажи.

– Что?

– Покажи, – повторила я. – Хочу увидеть.

Клаус колебался.

– Хельга, это жуткое зрелище.

– Я хочу видеть, что мы имеем. Иначе как я смогу оценить риски?